Зона заключения – это иной мир и в определенной степени иные люди. Это своего рода государство в государстве, со своей уголовной «конституцией». Об этом мире мы почти ничего не знаем, не хотим знать, боимся знать, да и просто презираем…
По мере углубления в тюремную тему, я понял, что война за людские души, которая сегодня ведется в государстве, пострашнее, чем война физическая. Более изощренная, циничная, наглая, жестокая, поражающая не отделение и полк, а весь род. Тысячи родов. Срубается не «ветвь всякого древа, не приносящего плода» - вырубаются целые родовые сады. В тюрьмах порой сидят уже не кто-то из семьи, а целые семьи: муж, жена, мать. А дети оказываются в приютах.
Такое ощущение, что в государстве каждый год объявляется годом хаоса и греха. Но по мере усиливающегося покаяния людей упорство нечисти тупится и разбивается. В тюрьмах стали происходить неприметные для мира поразительные изменения по воле Божией. Буквально из ничего возрождаются бывшие и появляются новые храмы, в которые медленно, подчас с трудом, преодолевая свою немощь, потянулись заключенные всех рангов уголовной иерархии, чтобы в первый раз в жизни робко поклониться, а значит, попросить прощения за содеянное. Нередко эти люди, которых общество считает отпетыми бандитами, стесняясь и смущаясь, но с надеждой и крохотной начальной верой неловко ставят свечи Всем Святым. Чтобы это увидеть, стоит ехать за сотни верст…
В.Н.

«…Я СНАЧАЛА ХРИСТИАНИН,
А ПОТОМ – НАЧАЛЬНИК ТЮРЬМЫ…»

А жизнь продолжалась. Земля совершала свой вечный временной путь. Солнце из века в век всходило и заходило в строго отведенное время. Луна беспрекословно подчинялась требованию быть то идеальным кругом, то полумесяцем. Зима наступала зимой. Лето – летом. Пасхальный огонь сходил в миг Христова Воскресения… Жизнь продолжалась.
Под хоровое пение скромно крестился рядовой прихожанин, глава нерядового учреждения Николай Дмитриевич.
У каждого своя дорога к Богу. Как у рядового до полковника – свой путь. У каждого заместителя и командира свой угол зрения на полк. С разных должностных высот. Но высоту взять несложно. Сложно закрепиться, сделать ее господствующей, что позволит удержаться на ней находящемуся личному составу, а тылу чувствовать себя прикрытым. Закрепиться на высоте можно только с надежными подчиненными, которые верят в командира. Полковник это понимал с лейтенантских погон.
Начальник тюрьмы сидел в кресле, где на спинке был Герб России. На стене вместо бывшего портрета Ленина находилась икона святителя Николая. Николаю Дмитриевичу думалось о многом. Командир обязан думать о многом. Вернее, о многих. Обо всех находящихся у него в служебном и юридическом подчинении.
За двадцать пять лет службы он многое повидал. Было все: и ошибки, и правильные действия. Перед ним прошли разные судьбы. Видел, как вешались от тоски и отчаяния. Как рассчитывались молодыми заключенными, как «девочками» за карточные долги. Нередко в каждой подушке находили заточки – «на всякий случай». Еще в пору лейтенантской молодости бессильно смотрел на смерть молодого паренька, которому главари одной из тюремных группировок сделали «ведьму»: вбили в задний проход ручку метлы, а затем ее выдавленный конец вылез изо рта несчастного. Мальчишка, еще какое-то время оставаясь при жизни и в сознании, не то стыдливо улыбался, не то конфузился, словно ему было неловко за себя. Мимика его лица не соответствовала уровню физической боли. У заключенного медленно стекленели глаза при сохраняющейся мучительной улыбке. Больше всего молодого офицера поразило то, как у организаторов этого «удовольствия» менялась психика. Сотворенное ими называлось «часом гада». Главный виновник этого «торжества» был большой поклонник темной философии. Умерший был виновен в том, что отказал в требуемых поганых услугах нескольким заключенным, которые отмечали день рождения одного из них. Застигнутая на месте преступления группировка впечатляла тем, как она за секунды изменилась в поведении: все человеческое будто разом вышло из них. Остались только животные признаки, часто слышалось придурковатое хихиканье Когда схваченного на месте преступления именинника пытались связать, он извиваясь, как гад, быстро-быстро подполз к ногам одного офицера и стал заискивающе лизать его сапоги.
Николай Дмитриевич за долгий срок службы ознакомился со всем набором положительной и отрицательной тюремной деятельности людей из самых разных уголовных сословий. Он старался тщательно изучить путь заключенного от карантина (самого тяжелого времени) до дня освобождения, который был не менее сложным, чем первые его назначения начальником колонии. Кресло зама и начальника отличаются по уровню ответственности. Теперь он отвечал за все. Те трудности, которые ранее казались пустяковыми, часто становились главными. Выяснилось, что самое сложное – это выполнять самую простую работу. Мирить и сплачивать подчиненных, быть дипломатом в спорах, изживать злобу и зависть среди заключенным, пресекать заискивание и своевременно определять коварство. Это далеко не полный набор обязанностей, ставших для него повседневными. Почти ежедневно происходили нештатные ситуации. Из-за мизерной зарплаты у одного офицера, пока он был с женой на работе, от холода замерз оставшийся дома шестилетний сынишка. Оказалось, что за неуплату было отключено отопление всего дома. Мальчишка медленно уснул от холода и не проснулся. От финансовой нищеты бывали случаи подкупа некоторых офицеров со стороны заключенных. И все же не это было самым трудным. Положение самих заключенных, которых насчитывалось более полутора тысяч, было еще более трудным.
Полковник думал. Если существующая система исправления человека на законном основании не дает желаемого успеха, значит, что-то не так. Он вспоминал все, чему учили ранее, изучал опыт коллег. Наиболее привлекательной и мудрой была школа царских времен.
…В 5.36 от ветхости рухнул тридцатиметровый участок тюремного ограждения с колючей проволокой и вышка с часовым. Охранная сигнализация, почти вся отключенная за долги государству, угрюмо промолчала. Караул с начальником тюрьмы, разведя руки по всей бреши, с нехорошими словами сквозь зубы по соответствующему адресу как мог латал всероссийскую казначейскую дыру. Час спустя залатали. Качество – глаза бы не глядели. Надолго ли?
Очередное дежурство Николая Дмитриевича по графику было через неделю. Во время ночного обхода начальник тюрьмы увидел то, что бывает только в кино. По территории зоны шныряли бесы. Некоторые просто прогуливались, чувствовался устойчивый запах тлена и мерзости запустения. Заметив человека, нечистая сила нехотя скрылась.
Вскоре, находясь в командировке в столице, проходя мимо храма святителя Николая, Николай Дмитриевич задержался возле странной женщины, стоявшей рядом с входными воротами. Бывая здесь, он всегда заходил в этот храм, но прежде ее не видел. Она была одета в скромное длинное черное пальто, аккуратно повязанная шаль закрывала руки. Николай Дмитриевич достал деньги, но почему-то придержал их.
- Хочешь мне помочь?.. Или так, без мысли, - тихо спросила она, смиренно оставаясь без движения. Николай Дмитриевич молчал, глядя на нее.
- Коли в раздумьях, подай тогда на тот храм, - сказала она и указала глазами на металлический ящичек пожертвований, привинченный к воротам, словно она говорила о некоем ином храме.
Он положил в ящик деньги и, отойдя на несколько шагов, обернулся. Женщина будто ждала, что он задержится.
- А кто Вы? – почему-то спросил он.
- Учительница, - загадочно и тихо ответила она после секундной паузы. И вдруг добавила:
- Темные углы кропят святой водой… Николай Дмитриевич, машинально кивнув головой, перешел улицу и вновь обернулся. Женщины не было. Больше он ее здесь не видел.

Углы, углы… Темные углы… Всю дорогу до дома и в ближайшее время эта странная встреча не выходила из головы. И вдруг – стоп! У каждого человека есть свой условный угол, то есть место, где он живет. Тюрьма – это временный угол для многих моих непростых подопечных. И название-то им определили – «уголовник», и угол в них, действительно, темный… Враз вспомнилось многое: бесы, разные несвойственные трудности, справиться с которыми часто не хватало сил. Так, значит, угол…
На необычное для зоны собрание были приведены все отряды. В тюремном клубе сидел особенный люд, представляющий всю тюремно-уголовную иерархию. Этих людей, казалось, уже ничем нельзя удивить или поразить. Некоторые из сидящих возглавляли в разное время свои «школы повышения преступной квалификации». Готовили свой личный состав. Многое повидавшие, они чутко реагировали на малейшую фальшь, быстро определяли тайный смысл, чего от них хотят. На всякое добро и внимание смотрели с подозрением, настороженно. С ответом не спешили, долго обдумывая каждое слово. Но все же многим была свойственна одна важная особенность: они моментально чувствовали искренность и честность, после чего пусть не сразу, но все же шли на разговор.
Человеческое сердце всегда дорожило добрым словом.
Перед встречей начальник колонии волновался. Несмотря на тщательную подготовку к разговору, он все же боялся сказать что-то не так, быть неубедительным. Начав с общих проблем, постепенно перешел к главному. К строительству тюремной церкви. И вдруг ему стало легко говорить. Видимо человеку всегда легко говорить о хорошем. Николай Дмитриевич даже удивился тону своего голоса: душевному, негромкому, задумчивому. Слушавший его народ (на лицах вначале явно просматривалась опаска) постепенно углубился в себя, обмяк.
С сидевшими в зале говорил не начальник тюрьмы. С ними говорил человек. По-человечески. Для многих такое было необычным и непривычным.
- …Так случилось в нашей жизни, что вам здесь по закону выделено место и время для осознания преступления и покаяния. У людей на воле, которые ничего общего с зоной никогда не имели, о вас, заключенных, сложилось только нехорошее, пугающее мнение. Безусловно, в этом прежде всего ваша вина из-за совершенного вами преступления. Давайте на ваше положение посмотрим с другой стороны. Сегодня обстановка в государстве складывается так, что, как мне говорили многие, здесь уже лучше, чем на воле. Вы накормлены, вам дали работу, приют. Среди вас немало тех, у кого есть семьи, которым там гораздо тяжелее, чем вам, а вы нередко пишете домой – привези или пришли мне то-то и еще тридцать-сорок пунктов. С кого вы требуете? С нищей жены, детей, родителей-инвалидов? Вы и так их лишили главного: отца, мужа, сына.
Зал молчал. Сидели не шевелясь. Слушали.
- О том, что я хочу сказать, мы ни разу не говорили. Каждый человек нуждается в своем тихом месте для утешения. В России им всегда был Божий храм. Давайте для начала создадим свой домовой храм и… окропим его святой водой. Чтобы в зоне было светлое место, молитвенное.
Все отряды расходились в необычном молчании. Не было слышно привычных команд. Кто-то пару раз хихикнул, но тут же замолк. Николай Дмитриевич не спал до утра.
На первое приходское собрание из полутора тысяч заключенных пришло двенадцать человек. Вместе с начальником тюрьмы и его заместителем. Это никого не оконфузило, не расстроило. У добра тоже есть начало. К этому торжественному случаю Николай Дмитриевич готовился, как ко дню рождения. Волновался. Он интуитивно чувствовал, что во вверенном ему учреждении случилось нечто, сравнимое с внезапно забившим родником в пустыне.
Начать решили с первой торжественной молитвы, после нее произвести генеральную уборку и ремонт выделенного для этого помещения. Поставили две имевшихся иконы: святителя Николая, которую подарила одна женщина, сумевшая спасти ее из сожженного пятьдесят лет назад деревенского храма, и икону Царя-мученика. Ее написал за несколько лет (!) до прославления монарха один заключенный, армянин. Этот, весь в наколках, молодой человек с двумя судимостями писал ее ночами в каптерке, пока все спали. Над ним смеялись, злословили, а он творил, будто не видя издевательств. Самое поразительное, что им были соблюдены почти все канонические законы. Невиданная самоотверженность этого человека была вознаграждена. Под утро он словно видит сон: в комнату, где писалась икона, вошел царь Николай Второй, в запомнившемся всему миру военном френче и сапогах. Внимательно осмотрел икону, немного постоял в задумчивости и вышел, тихи прикрыв за собой дверь. А через месяц на армянина пришла амнистия.

Вначале молитвы от душевного трепета перепутали почти все. В итоге молились, как умели, читали, как могли. Минут через пятнадцать-двадцать все на удивление выровнялось. Слог главного чтеца, начальника колонии, стал тверже, уверенней. Прихожане уже ровно держали свечи, крестились, будто творили подобное с рождения.
Молитвенной комнатой было избрано бывшее помещение вождя II Интернационала товарища Ленина, в которой до этого тюремные наркоманы варили маковую соломку. Другого более удобного места просто не нашлось. Во время ремонта необычные ощущения начались почти сразу. Когда снимали главный лозунг «Слава КПСС», раздался странный, непривычный шорох, перешедший в настороживший всех шумок. После того как прикрепили вечное «Христос Воскресе», наступила непривычная тишина. Она длилась совсем недолго. Все чуть поднапряглись и стали прислушиваться. Вдруг самый старый прихожанин Фрол шепотом произнес: «Мужики… это же колокола!..» Где-то действительно звонили колокола.
Воспрянувший духом народ уже знал, что делать дальше. Терли, мыли, скребли, как при новоселье. Никто не обратил внимания на фразу Николая Дмитриевича: «Благих дел без искушений не бывает».
В момент разбора стеллажа, где прежде размещалась ленинская библиотека, раздался дикий вой. Из присутствующих кто упал от страха на пол, кто осел на колени. Голоса были тройные и страшные. Финалом этому было то, о чем долго говорили в зоне: за окном стояли ощерившиеся собаки. Из глаза были, как светлые матовые кружки. Псы казались неестественных размеров, с сочной шерстью металлического цвета. Теперь на пол попадали почти все. Людей заметно трясло, кто-то обхватил голову руками. Первым «Господи, помилуй!» произнес начальник тюрьмы, следующие слова дружно подхватил весь приход. Стали крестить окно. Собаки с воем разлетелись, проявляясь бесами.
Шло время. Шла молитва. Рос дух. Рос приход. От акафиста к акафисту ряды прихожан постепенно увеличивались. Прежде враждебные, они сдружились. Души посвежели, как весенняя природа. Улучшалась обстановка в самой зоне, организовалась полезная и нужная работа, от которой начала поступать финансовая поддержка семьям на волю. Некоторые прихожане задумались о поступлении в высшие учебные заведения. В зоне появилось кабельное телевидение, магнитофоны. Заключенные с интересом смотрели доселе невиданное: православное кино.
В первое лето случилось небывалое событие. По тюремной земле шел Крестный ход. Засушливые дни грозили погубить хороший урожай, выращенный на тюремном поле. Заключенные пели молитвы. В руках несли иконы. Минут через сорок пошел ливень, никто не хотел уходить. Вместе со спасенным посевом вера в Бога пустила крепкие корни и в душах людей.
В ответ росло противостояние. Бесы бесились. Православный приход из горстки людей, как крыло мухи, удерживал чашу жизненных весов. Тьма пыталась погасить Свет.
Удары в спины были ощутимы и физически. Молоденькому заключенному, чтобы он не читал Евангелие, наждачной бумагой натерли стекла очков. Двоим прихожанам на обеде украдкой насыпали в суп битое стекло. Их внутренности от пореза спасло то, что они интуитивно успели сказать: «Господи, помилуй». Стекло захрустело еще на зубах. Еще одному на ужине вместо чая налили мочу. Долго слышался нехороший хохот. Самого слабого несколько человек ночью затащили в сушилку, где заставляли креститься и прикладываться к вырезанной из журнала фотографии свиньи. Чуть спустя еще одному прихожанину, чтобы не молился, вытащили язык и закрепили гвоздем. Фантазия негодяев не знала границ. Но всякой мерзости есть предел. И он наступил. Однажды группа подонков, как бы случайно, невинным голосом заманила заключенного в бойлерную, где они попытались заставить парня встать на колени и кричать: «Быки воскресли!» В этот момент самый агрессивный оступился и машинально ухватился за электропровод. Сильнейший разряд тока парализовал правую часть его тела.
Осведомленный об этом Николай Дмитриевич сказал: «Стоять. Терпеть. Мы со своей стороны сделаем все. Бесы отстанут, как только убедятся, что вы здесь держитесь крепко».
В подтверждение этому, помимо помощи юридической, стала приходить помощь более желанная. Двое заключенных получили письма от жен с прощением и желание примирения. Люди долго плакали в уголке, десятки раз перечитывая словно чудотворные строки. Молодому инженеру прислали официальный документ о том, что его хотели бы видеть на прежней должности с хорошим денежным окладом. Руками одного прихожанина были сделаны несколько православных стендов с очень полезными статьями, которые он менял по мере получения новых журналов и газет.
Как-то в храм зашли три развязных молодых человека. «Ну, че вы тут гоните, в натуре?..» Их молча окружили прихожане. Генка-боксер спокойно и внятно сказал: «Мы вас отпустим с миром… если перекреститесь…» Блатная тройка пятилась к выходу спиной, часто крестясь.
Приход всерьез сплачивался. Чувствовалось, что администрация контролировала и держала режим.
Душа, раскрываясь и очищаясь, просила для сердца нового творчества. Создали необычную мастерскую. Оказывается, какие умелые руки у кающихся людей! Сколько терпения надо иметь, чтобы сделать такие потрясающие, ювелирно выточенные из дерева шкатулки! Сколько мыслей и любви требуется вложить для изготовления окладов для простеньких бумажных икон, которые после полного оформления могли бы достойно украсить любую церковь.
Но при всем этом были и парадоксы. Стабилизирующаяся обстановка в тюрьме всерьез устраивала местное население, большая часть которого жила за счет имеющихся в ней рабочих мест. Когда по округе прошел слух, что зону закрывают, народ неделю пил от горя и отчаяния. После выяснения, что это ложь, три недели пили от радости. Непонятная это штука – человеческая жизнь…
Каждый день приносил то раздумья, то улыбки. Случалось, что улыбки и думы сочетались философски. К осужденному внуку приехали дед с бабушкой. После свидания старичок прилег отдохнуть, а бабулька пошла в церковь утешиться. Николай Дмитриевич послал подчиненного, чтобы тот посмотрел, как старики устроились. Стук в дверь раздался в момент глубокого дедовского сна. С трудом сообразив, откуда источник помех, он открыл дверь. После недолгого осведомительного разговора порученец спросил: «А бабушка-то где?» Дед растерялся, не зная, как правильно сказать. Выдал, как думал: «Дык, она до Бога пошла…»
Николай Дмитриевич смеялся от души.
Ты прав, старик. Мы все так или иначе ходим до Бога.
Помимо всего, зона по странному стечению обстоятельств вполне могла претендовать на звание интернациональной.
Истек срок заключения у сидевшего в ней еврея – гражданин Израиля. По существовавшим правилам его требовалось доставить в ближайшее посольство и передать с рук на руки. Так и сделали. Не вникающая в талмудические тонкости тюремная администрация свезла данное гражданское лицо в столицу. Попали в субботу, «день покоя».
Стучали и звонили в посольские ворота довольно долго, пока зевавший в будочке милиционер вяло не сказал: «У них выходной».
- А что молчал? – сердито спросил уже заведенный коллега. – И что теперь? Куда его?
- Туда. Откуда взял, - посоветовал не знавший причины прибытия лейтенант.
Отсидевшего семь лет Мойшу это никак не устраивало. На пятнадцатой минуте в окне посольства приоткрылась шторка, на сороковой – еврея, нехотя признав, впихнули в свою страну. Пребывание гражданина Израиля на русской земле, пусть и в таком качестве, не прошло бесследно. Через два месяца от Мойши в зону пришел благотворительный КамАЗ со стройматериалами для возведения храма.
Молитвенная жизнь в зоне укреплялась. Стали видны первые добрые плоды. В унисон завершающемуся оформлению домовой церкви улучшалась хозяйственная деятельность. После чтения акафиста Николай Дмитриевич сказал: «Что-то мы, братья, с вами, как сироты. Давайте помолимся, чтобы Господь прислал нам священника». Вскоре прибыл отец Игнатий, бывший в прошлом врачом этого же учреждения. Заключенные его знали как задумчивого, душевного человека. При батюшке Игнатии, как при отце, все стало обустраиваться еще заметнее.
В воскресенье в зоне было торжество. Освящали сделанную «под ключ» домовую церковь. Мужики, почти забывшие о радости, покуривая в стороне, радовались, как дети, неуклюже скрывая свои чувства. Окурки тщательно тушили и относили в стоявшую вдалеке мусорку. Сердечная радость любого человека неуловимо делает более воспитанным.
В новый храм заходили, тщательно обтирая обувь, сняв шапку, самозабвенно крестясь. В ответ на молитву Господь послал чудо: стоявшая у иконы святителя Николая свеча самовозгорелась…
По окончании службы долго не расходились. Староста Сергей подвел итог работы по-офицерски: «Теперь этот храм в зоне – «Пост №1». Все дружно кивнули. Главный строитель Виталий обнаружил еще одно чудо.
- Отче, а ведь мы храм построили без единого гвоздя…
Действительно, об этом неожиданном моменте как-то не подумали.
Последнее слово было за священником:
- Построить церковь без единого гвоздя – дело на Руси, прямо скажем, нехитрое. Тем более, что гвоздей все равно не было. Чудо в другом. Мы храм построили без единого мата!..
Через месяц у прихода случилось еще две радости. Венчались две пары. И заложили первый камень в строительство большого храма святителя Николая, о котором Николай Дмитриевич подумывал уже давно.
На плодородной земле буйно растет все. Только успевай пропалывать. Еще очень важно, что нанесет ветер. Сейчас суховей нанес иеговистов, баптистов и журналистов. С первыми было проще. Их просто заморозили. Начальник колонии поместил делегацию в комнате для гостей, где в декабре было несколько неуютно – ноль градусов по Цельсию. Извинился перед «верующими» за бытовые неудобства и попросил их подождать два часа, сославшись на служебную занятость. Через полтора часа молчаливая группа посиневших миссионеров беззвучно шла к автобусу на прямых ногах-сосульках, безразлично теряя пачки «духовной» литературы.
Со вторыми было посложнее. Прибывшие представители второй древней профессии представлялись, как независимые эксперты. Очень скоро в одной из газет вышла ядреная слезоточивая статья о «деспоте-начальнике колонии», которого обвиняли во всем: «от развала режима до взяток наверх». «Храм на зековской крови» - верещал один из журналистов. Ему в помощь шипела часть зоны. Но уже и дым был пожиже, и труба пониже.
Когда к штыку приравнивают перо с грязными намерениями, получаются «грабли».
Отец Игнатий укрепил Николая Дмитриевича.
- Чем бьют нечисть? Постом и молитвой. Начальник зоны ведущим «тюрьмоведам» решил показать в колонии все. Особенно те места, где заключенные якобы «недоедают, лишаются последнего». Приглашение разослал всем. Не пришел и не приехал ни один.
Вечером Николай Дмитриевич выехал в Москву для очередного отчета. Встретивший его генерал был приветлив. Говорили долго. Обо всем. Начальник долго смотрел на необычный отчет своего прямого подчиненного. На ватманском листе, помимо служебных фраз, было главное: состояние дел в колонии до… церковного прихода и после него. Неожиданной оценкой деятельности полковника была неминистерская фраза: «Ну и слава Богу!»
Домой начальник тюрьмы вез благодарность ему, подчиненным и приходу.
В зоне с ростом церковных стен рос дух. Внутри нарядного Храма запестрели поднятые под купола леса. Прихожан уже насчитывалось значительно больше. В минуты усталости от ежедневной суеты людей поддерживал священномученик Трифон, послав частицу своих мощей.
Николай Дмитриевич был хозяином непростого дома. Пусть временного для его обитателей. В любом доме главе нужны помощники. Особенно помощницы. Их трудную работу стали умело исполнять матери и жены осужденных. Отцы, к сожалению, приезжали очень редко. По сравнению с тем, что порой приходилось переживать женщинам при свидании с близкими, вход в горящую избу и остановка коня на скаку были примитивным развлечением. Их едва не насмерть били мужья, а потом ревели им в подол. Душили сыновья, которых несколько человек с трудом оттаскивали за ноги. Искаженные до неузнаваемости лица заключенных хрипели: «Ты мне не мать… Бросила меня, с-стерва… гадина… ты… ты…» А немного спустя паренек уже сидел под материнской ладошкой и крупные слезы безостановочно текли по щекам обоих.
Правильно организованные встречи с родными все же переломили ситуацию. Одна из таких встреч завершилась необычной просьбой: «А второго сына не можете к себе посадить… хоть на полгода?!»
Убедительным свидетельством умелой работы администрации были круглые глаза другой матери – тренера по конному спорту. Увидев свое розовощекое чадо, она приглушенным голосом сказала: «Вы спасли мне сына». Ее сын был наркоман с тринадцати лет.
После встречи родители долго не спешили уходить из храма, созданного руками их близких. На них смотрели святые, скорбящие об их детях.
Самыми притягательными были иконы Владимирской Божией Матери, которую привезла мама одного заключенного, и Иверской Божией Матери. У первой были излечения от курения и семейных распрей, вторая замироточила в руках осужденного, когда он начал вставлять Ее в новый оклад. В этот момент разлился такой аромат, что прихожане, зашмыгав носами, стали допытываться друг у друга, у кого французские духи.
Провожавший матерей Фрол негромко сказал: «В зоне без вас не обойтись. Вы тут нужнее, чем на воле».
Мудрый ты старик, Фрол. Без матерей вообще нигде не обойтись.
Сиротская доля особенно ощутилась в детском доме, который зона взяла под свою опеку. Это произошло после того, как директор приюта обратился за помощью… в тюрьму. Он просил только одного – хлеба. В детском доме от нищеты наступила угроза голода. Заключенные откликнулись на эту беду с полуслова. Подавляющее большинство из них отказались от очередной зарплаты в пользу детей. В детдом отправили и свой нехитрый продпаек – муку, крупы. Умилительной утехой для ребятишек оказались симпатичные игрушки, сделанные руками заключенных.
У находящихся в детдоме детей не было отца, матери, а чаще – обеих сразу. После первого ознакомительного визита гости восстанавливались неделю, как после тяжелого боя. Этих детей нечасто усыновляли, к ним не торопились приезжать по зову души. Все больше с рекламной выгодой. Подарков привезут на копейку, раструбят на червонец. В памяти персонала, порой по многу месяцев работавшего без мизерной зарплаты, за просто так, был случай, когда трехлетнего Ваньку-бузотера забрала шестидесятилетняя тетка Голод. Мария Викторовна Голод. Приехав за племянником с Севера.
На сей раз первым встретил гостей шестилетний Семка. Он долго дожидался приезда делегации, стоя у дверей, и от дождя весь промок. Вычислив среди приехавших начальника зоны он, подойдя к нему, оробел и, опустив головушку, тихо спросил: «Дядя начальник, отпусти ко мне моего папу…»
Потом подошла и прижалась четырехлетняя Катя. Ее папа погиб в Чечне, а мама умерла от горя. Для Кати они всегда были живы. Она каждый день ставила единственную папкину фотографию и показывала ему то платьице, то колготки, подаренные добрыми людьми. Или просто разговаривала с отцом тоненьким голосишком. А вчера жаловалась ему: «Скоро Новый год… Приходи… Я опять буду одна…»
Ее пятилетний друг Сашка вырезал из подаренного ему православного журнала два изображения и всем говорил: «Это мне папа с мамой прислали. Скоро они за мной приедут». С картин смотрели Господь и Божия Матерь.
Ты прав, кроха. Пусть будет по-твоему. Они действительно тебе Папа и Мама.
Однажды Николаю Дмитриевичу из детского дома пришло письмо от восьмилетнего Алешки, который с удовольствием съел подаренные конфеты и внимательно прочитал книжку о жизни русских святых. После недолгих размышлений он отправил благодарственное письмо с Пасхальным поздравлением в январе. Выглядело оно именно так: «Христос Воскрес». Поставленная точка, по его мнению, давало окончательную гарантию данного факта. Далее на полстраницы, почти без ошибок, шел текст. Размышления юного богослова завершались скромной подписью: «Стариц Алексий».
Жизнь продолжалась. В желании постоять у святых, помолчать и попросить сокровенного стали нуждаться и те сотрудники, которые еще совсем недавно скептически посматривали не Крест. В зоне был создан попечительский совет под названием: «Центр по реабилитации граждан, освободившихся из мест лишения свободы». Этот умный план стал реализовываться. Особенность тюремной системы не всем позволяла побывать в храме на территории самой зоны. Николай Дмитриевич начал строить еще одну церковь за ее ограждением, рядом со штабом – для всех нуждающихся. Военная смекалка подсказала, где это можно сделать. Небольшой уютный Свято-Троицкий храм был довольно быстро перестроен из бывшей трансформаторной будки, которую рачительный начальник в свое время уберег от сноса. Сейчас уже все дела решались гораздо быстрее, по звонку. Самым оперативным звонком по-прежнему была молитва. С ее помощью отовсюду приходили частицы мощей многих святых, от которых совершались чудеса.
На фоне происходящих событий зона внезапно приобрела мировую известность. Ее гостеприимные ворота широко открылись для американского студента Джона Тобина. Его, как выпускника разведшколы ЦРУ, отправили на практику в Россию, в Воронежский вуз. Тобина готовили, как будущего шпиона по русском региону, но теория теорией, а вот практика… У разведчиков всех стран экзамен в России считается самым сложным. Другие государства менее престижны. В разведке любой страны существует такая многовековая практика: обнаруженного шпиона определенное время «хранят». Таких неудачников, как правило, довольно много. Им позволяется делать кое-что, но не вредное для страны. Когда там, у тех, кто-то попадается из своих, то производится довольно быстрый «дипломатический» бартер «ты мне, я – тебе». Что и произошло.
…В зоне на проводах Джона было разрешено присутствовать почти всем. Шутка ли, американца выпускают. За студентом из-за океана приехали конгрессмен и отец. Отснять редкое событие слетелись почти все ТВ. Выполнив необходимые формальности, делегация отправилась к КПП. Вдруг Тобин всех попросил остановиться, развернулся и… пройдя по плацу четким строевым шагом, подошел к начальнику тюрьмы и… отдал ему воинскую честь!
Этот факт не показал ни один канал. Через несколько месяцев от бывшего осужденного Джона Тобина Николаю Дмитриевичу пришло письмо. Американец очень хорошо отозвался о России, сотрудниках тюрьмы и заключенных. «В них очень много сердца», - сказал Джон. В конце добавил: «Самое лучшее время в моей жизни - это несколько месяцев в русской тюрьме». И главное: Тобин приехал в Россию условным католиком, а уехал в душе православным христианином, не пропустившим ни одной службы в тюремном храме. Сейчас он пишет книгу.
…Из журнала «Преступление и наказание» за ноябрь 2001 года:

«…В …учреждении, которым руководит Николай Дмитриевич, …сложился очень дружный коллектив. Сам начальник – человек глубоко верующий, поэтому много внимания уделяет вопросам религиозного воспитания. В колонии построена церковь. Сильна там и психологическая служба. И что характерно: в данном учреждении по сравнению с другими гораздо меньше нарушителей режима, больше освобождаемых условно-досрочно».

Ты прав, полковник. Ты, действительно, сначала христианин, а потом – начальник тюрьмы.

СТАРШИЙ ЛЕЙТЕНАНТ ТЯГАЧ

Следующим на исповедь предстал певчий с обожженным лицом и руками, где на правой были срублены два пальца, а на левой четыре. Старший лейтенант воздушно-десантных войск Российской Армии, Вячеслав Тягач. Его коленопреклонение пред отцом Нектарием совпало со словами хора:

...И со Духом Твоим...

Имя и фамилия парня в точности соответствовали его комплекции и боевым делам. Даже с оторванными пальцами Славка славно гнул железную скобу под «Ну-у, ништяк!..» всего отряда. Удовлетворив желание обступивших, он легко придавал согнутому в дугу металлу первоначальный вид.
Славкина судьба была непростая. Да и есть ли вообще офицер с простой судьбой? Как у многих, она была штатная, нелегкая, военная.
Лицо человека говорит о многом. К Славке данная фраза имела весьма непростое отношение. У старшего лейтенанта Тягача лица не было вообще. Оно сгорело на чеченской войне. Чудом остались одни глаза, и это действительно выглядело, как чудо. Первая реакция у всех увидевших его была одинаковая: люди машинально опускали глаза и смотрели себе под ноги. Их нельзя было обвинить в насмешке или брезгливости – просто это была естественная человеческая реакция. И в храм Славка попал по той же причине. Видно, вправду и у худа бывает добро.
…По зоне вприпрыжку бежал Серега Ольхов, сигая через лужи и клумбы. Проскочив в два прыжка лестничный подъем, он влетел в домовой храм и сразу кинулся к отцу Игнатию, махом прервав его беседу с одним из заключенных.
- Отец… отец… Иг-на-тий, - едва переведя дух, стал торопливо говорить Ольхов.
- Там… это… с Тягачом плохо… Пошли скорей.
- Сергей от волнения перешел на ты.
Ольхова за отцом Игнатием послал заместитель начальника колонии. Священника вызывали больше как врача, так как Надежда Васильевна с утра уехала по делам в область.
Через несколько минут перед глазами у прибежавших предстала тяжелая картина. У входа в помещение отряда сгрудилась большая толпа заключенных. Было заметно, что они сильно возбуждены. Многие курили в кулак, нарушая административные требования о месте курения. Почти все вполголоса переговаривались, никто не осмеливался войти в казарму. У дверей стоял кто-то из администрации и контролеров.
Увидев отца Игнатия, народ расступился. Открыв двери, священник невольно перекрестился. В помещении было перебито почти все: окна, стулья, плафоны. Повсюду беспорядочно валялись подушки, одеяла, перевернутые тумбочки.
- По-о-п… поп… отпевай!.. – орал стоявший посредине казармы страшный Тягач.
- Ну, что глядишь?.. Отпевай!..
Далее шел бессвязный набор слов. Славка табуреткой вдребезги разнес последнее целое окно, после чего почти в опилки растер о стену стул. Отец Игнатий стоял не шевелясь, не решаясь сделать даже шаг.
- Тебе что говорят, поп?!
Внезапно Славка стал медленно оседать.
…Среди вверх дном перевернутой перебитой мебели возле сидевшего священника «…безрукий плакал инвалид…». От грозного Тягача почти ничего не осталось. Славка культяпистыми ладонями развозил слезы по рубцовым щекам, дойдя в глубоком рыдании до опасной икоты. Его стало сильно лихорадить. Тягачу становилось все хуже и хуже. Он внезапно начал тянуть к полу рясу отца Игнатия, из горла пошла слюна.
- Слава… Слава… успокойся, - пытался вразумить его священник.
Тягач, похоже, был уже неуправляемым. И вдруг:
- Моо-олчать!! Сми-ирно!!
На священника уставился оцепеневший, приходящий в себя человек.
- Встать!!!
Старший лейтенант вскочил, вылупив глаза. В настежь открытые двери смотрели десятки глаз заключенных размером с жигулевские фары
По Славке было видно, что он начинал осознавать, где находится. Долго осматривал помещение, перевернутые вещи. Выздоравливающим голосом, глядя на отца Игнатия, он с трудом произнес:
- Ты… че… за мной пришел?..
Вновь оглядевшись вокруг, уже осмысленно спросил:
- Это что – я перебил?
Видимо, в этот момент в Тягаче лопнула нервная нить. Он вновь осел у ног священника и громко разрыдался ему в плечо.
Старший лейтенант Тягач за произошедшее наказан не был. Более того, администрация, знающая причину нервного потрясения заключенного, внутренне сочувствовала ему.
Странная «шалость» исходила из Кремля. В зону пришла информация о том, что участники войны, имевшие боевые награды и не имеющие судимости за тяжкие преступления, будут амнистированы в самое ближайшее время. Имеющий к этому отношение народ зашевелился, воспрянул духом, стал готовиться к свободе. И вдруг через месяц пришел отказ. Без всяких объяснений. Тогда сорвался не только Тягач. Нервное потрясение от «кремлевской шутки», сопровождавшееся нередкими инфарктами и самоубийствами, волной прокатилось по многим тюрьмам России.
…В восемнадцать лет исполнилась заветная Славкина мечта. Его призвали служить в ВДВ. Военрук Иван Антоныч по этому поводу с удовольствием напился и до самого убытия в армию трепетно говорил своему воспитаннику: «Разрешите обратиться». Счастливый Тягач разрешал это сделать всем. От одной мысли, что будет десантником, парень стал по-мужски красив. Помимо крепкого и статного телосложения при высоком росте – все-таки чемпион области по многоборью, он был ко всему очень скромным и послушным пареньком. Отца семья лишилась еще в детстве: утонул в ледоход по весне. Многие матери, у которых девчонки подходили к возрасту невест, всерьез присматривались к нему.
Десантно-штурмовая бригада, дислоцирующаяся на Кавказе, приняла молодое пополнение хорошо. Уже через несколько дней молодежь сплотилась, обзавелась друзьями. Новый призыв по своему составу и моральным качествам был довольно пестрый. Взялись с прилежанием за обучение тому, что необходимо на войне. Через два месяца произошел один казус: забузовал паренек из Цхинвали. Веским основанием на неподчинение у него стала парашютная вышка. После первого же приказа: «Пошел!» - парень оробел и… не пошел. С ним пытались по-всякому поговорить. Никак. Почти тупиковый воспитательный вопрос за несколько минут решил его дед, ветеран Великой Отечественной войны, старейшина рода. Узнав о самовольстве внука, он прибыл в полк немедленно. Во время короткого разговора в кабинете у командира полка вспыльчивый старик с гневе схватил внука за мужское достоинство и едва не отсек его кинжалом.
Нэ хочэш быт мужчином!?... Тогда зачем тэбэ этот вещь?!...
Уже на следующий день парень дважды с удовольствием шагнул с парашютной вышки под дедовское «Ва-а-а!»
Первый парашютный прыжок волнует, как первая любовь.
…13 ч. 15 мин. Идут последние минуты осмотра перед загрузкой на борт. Десантирование предстоит выполнять с вертолета Ми-8, приданного для этого из ближайшего вертолетного полка. Инструктор медленно идет вдоль своей десятки парашютистов, где-то что-то незначительно поправит, обронит подбадривающее слово. Парень в ответ улыбнется. Капитан Стрижов, готовивший Славку к десантированию, знал цену этому слову. В его курсантскую юность он также стоял перед первым прыжком. Тогда выпускавший возьми и пошути: «Ну, что вам рассказать про парашют? История знает немало случаев, когда он раскрывался…» Двух из десяти подготовленных к десантированию пришлось списать из-за нарушения психики.
Команда: «На борт!» Запуск двигателей, разбег, отрыв. Все ушли в себя. Некоторые изредка посматривали в иллюминатор. Разговоры и прочие мелочи прекратились. Это был тот редкий жизненный момент, когда человек невольно выполняет только самые необходимые действия. Чем выше поднимался борт, тем сосредоточеннее становились люди.
Все! Сирена!»
Она звучит всегда неожиданно, даже если ты ее специально ждешь. Чем ты жил до сих пор теперь пустое, ненужное. Жизнь спокойно смотрела на людей. Ей было важно знать, как ее ценят.
Откатили левый люк. Мощной струей в салон ворвался холодный воздух. На высоте 800 метров в июле была стылая осень. Все повернулись лицом к выходу. Карабины парашютов защелкнули на трос. Контрольный взгляд выпускающего инструктора на землю. Неслышный щелчок пальцев.
- По-оше-е-е-л!!!...
Славка отделился третьим. 800-700-600… Чудовищный разгон тела. Исчезнувший шум винтов разом перешел в незнакомый свист. Ноги мотались сами по себе. Руки, прижатые к запасному парашюту, забыли о своих обязанностях. Низ живота уехал в рот. Сам рот раздуло мини-парусом. Случайно подвернувшееся облачко было проскочено мгновенно. 500-400… Вытяжной колпачок, умело подстраховав новичка, сам вытянул основной купол. Рывок! Горизонт, моментально выровнявшись, занял свое естественное положение.
Славка пел! Пело все небо! Горланили обалдевшие от счастья сослуживцы! Было желание остаться здесь навсегда. 300 метров… Славка стремительно наплывал на чей-то купол. Неудачное ерзанье и попытка уйти в сторону, вытягивая левую стропу, оказались тщетными. Поздно. Тягач стремительно, легко и глубоко вошел в чужой парашют. Его же купол стал быстро складываться, опадать. Попытался судорожно и беспорядочно выбраться. Почувстоввал, что скорость падения внезапно начала увеличиваться. Началось бесконтрольное скручивание. 200 метров… Славку спас мощный восходящий поток воздуха, буквально за долю секунды наполнив его парашют и вырвав из чужого купола. Все произошедшее длилось около пяти-шести секунд. Он не успел даже испугаться. 50 метров… Его ощутимо болтало. Попытка управлять снижение ничего не дала. Славку несло точно в теплицу, которая находилась недалеко от аэродрома. 10 метров… 5… 1… 0… Треск полиэтилена – и на глазах у очумевших работниц овощехозяйства под потолком, как кишка, завис вооруженный представитель десантно-штурмовой бригады.
Славку вынимали минут десять всей полеводческой бригадой. Потерей для него были разодранные во всю задницу штаны.
Хуже всего пришлось его сослуживцу, в купол которого он влетел. Это был казах из Алма-Аты. От нервного потрясения он перестал разговаривать. Вообще. Он не приземлился, а бухнулся, и наполнившийся от ветра купол тащил безвольное тело метров пятьдесят по полю. Через три недели в госпитале речь у парня постепенно восстановилась, но… только русская. Казахский язык он забыл начисто. Вскоре его списали. Для Славки тоже все обошлось не совсем гладко, еще несколько дней в глазах прыгали яркие блестки.
В полк пришла секретная директива о его вводе в Афганистан для прикрытия вывода 40-й армии. Личный состав части уже побывал на этой войне. Некоторые трижды. В полку была своя Аллея славы живых и погибших. Положение облегчало то, что местность, куда предстояло прибыть, была знакомая – пристрелянная, исползанная брюхом, обильно политая кровью.
В полку резко увеличились стрельбы и вождения: ночные, в сумерках, в горах. Доукомплектовали саперную роту, где заместителем командира взвода был младший сержант Тягач. Личный состав на эту серьезную должность набирали, отдавая предпочтение людям с музыкальным слухом: они наиболее тонко чувствовали писк миноискателя. Тягач написал матери отвлекающее письмо, пытаясь успокоить ее бдительность,а попросту – обмануть. Но она догадалась. Славку подвела излишняя веселость. И еще. Есть нечто такое, чем обладает только мать. Славкин дом затих, посуровел в ожидании.
Личный состав полка прибыл на «полевую почту» в конце лета. Бои начались практически сразу, как после перерыва на обед. Война шла своим чередом, не особенно прислушиваясь к политике Кремля и Кабула. Разведвылеты равномерно чередовались с разведвыходами.
Группа Тягача тщательно готовилась к очередном перехвату бандгруппы, сведения о которой были получены от своего человека из той же банды. Славка и его ребята уже неплохо ориентировались в квадратах «по улитке», пообтерлись, получили ранения, выявили среди своих чужих. В общем, на войне все шло как на войне. Командиром отряда был назначен «минисуворчик» белорус Генка Могила. В связи с тем, что перед выводом замена шла очень медленно, государство за одного битого Генку не прислало ни одного небитого. И битый Могила три недели воевал за двадцать шесть небитых.
…До очередного вылета оставался час. Шел последний инструктаж: точно ли в каждом магазине через десять пуль трассер для контроля за расходом боезапасов, кто кого прикрывает, выносит (если что), а если надо, самоподрывается. О случаях сдачи в плен здесь не слышали с 0 часов 0 минут войны. Могила и Тягач раздали бинты, заранее смоченные кровью, как отвлекающий момент на случай налета насекомых, вроде комаров, во время засады. На «лежке», чтобы не рассекретиться, даже дышать позволялось через раз. При попадании шальной пули умирали молча, вякнув про себя. Ночной вскрик в горах слышен очень далеко. Выдали мелкие сухари, чтобы хрустом не давали друг другу спать.
Все построились. Командир роты медленно обошел группу. Глаза у ребят были спокойные.
- Мое последнее пожелание, - тихо сказал он. – Не скулить. И в герои не лезть.
5, 4, 3, 2, 1 – запуск! Загруженные вертушки унеслись за горизонт. Полетное время до квадрата высадки около часа. Пилоты были опытные, а командир перед Афганом воевал за социализм на нулевом Гринвиче – на африканском экваторе. Во время полета большая обязанность возлагалась на четвертого члена экипажа – Байконура, любимую овчарку всего гарнизона. Свое имя пес получил, родившись двенадцатого апреля, в День космонавтики. Маманя Венера, облегчившись пятью новорожденными, первого, самого пухлого, принесла в кабину вертолета, уложила на командирское кресло и улеглась у входа принимать поздравления.
Байконур очень быстро освоил пилотскую работу. Его любимое место было у носового пулемета, где он торчал все полетное время, уперевшись передними лапами в панель. Пес страшно любил воевать и принимать в этом непосредственное участие. Он сердился, когда выпущенные ракеты летели мимо цели, лая командиру прямо в нос. Был случай, когда Байконур гавканьем точно указал незамеченного противника.
Высадка произошла в запланированное время. Борта ушли. Группа «заполянилась» минут за сорок, выбрав для этого полуразрушенный дувал. Саперы быстро «пометили углы», то есть заминировали все в радиусе тридцати метров. Распределили зоны наблюдения, стрельбы. К вечеру зевнувший Могила подвел итог:
- Давно сидим.
Духи напоролись на спецназ к концу третьих суток. Из-за шестидесятиградусной жары Славка, весь белый в соляных разводах, был сказочно страшен. Из-за сильного перегрева у одного десантника начались галлюцинации: он принял муху за птицу, начал размахивать руками и беспричинно ухмыляться. От сумасшествия его спасли крепким ударом в грудь и промедолом.
Духов оказалось втрое больше, чем донес наводчик. Бой с короткими интервалами продолжался до полуночи. Ранение получили семь человек. Одному пуля попала в рот и вышла через шею. Парень судорожно хрипел. Авиацию вызывали трижды. Эмоции во время боя достигли такого уровня, что боль при ранении почти не чувствовалась. Дважды оглушенный от разрывов Славка беззвучно разевал рот, объясняясь на пальцах, как глухонемой.
В 2.40 авиация вышла на цель. Предварительно сброшенные мощные световые бомбы по непонятной причине вспыхнули ниже установленной высоты. От страшного жара, как от атомного взрыва, заживо сгорело около ста духов. Немногие «уцелевшие» корчились в предсмертных судорогах. Видимо, после этого случая многие «военноведы» стали бубнить о неких вакуумных бомбах, применяемых Москвой. В самом спецназе на короткое время ослепли все. После еще долго слезились глаза, мучили высохшие губы, гортань, язык. Десантники около часа тыкались по дувалу, как пьяные.
Группу спецназа забирали утром. В момент загрузки Славка был прикрывающим. Увидев красную ракету, как сигнал «На борт», он, вставая, наткнулся на лежавшего за дувалом тяжело раненного молодого душмана. Тягач впился в его глаза. Тот лежал без всякой попытке укрыться. Он ждал своей смерти. С вертолета орали: «Немедленно на борт!» Топлива оставалось совсем ничего. Славка медленно навел на паренька автомат и… не выстрелил. Уже на борту, сидя на полу, он почему-то машинально отсоединил магазин – он был пустой…
При заходе на посадку над полосой у ведущего кончилось топливо. Приземлились грубо, юзом. Спасло мастерство пилотов. Доставленных стаскивали осторожно, почти при гробовой тишине. Внезапно все подняли головы. Недалеко с кем-то ругалась медсестра:
- Я сама… сама дойду… Байконур, отстань…
К раненым десантникам пес тащил медсестру, вцепившись зубами в ее халат и рыча на нее сквозь зубы за медлительность.
На следующий день в гарнизон приехала с «огромным небом одним на двоих» Эдита Пьеха. Оказавшись в районе боевых действий, она стала очевидцем того, как упал и сгорел вертолет Ми-6 с экипажем и несколькими пассажирами. Видя настоящую смерть своими глазами, по-бабьи ревела известная всему миру женщина.
С военно-полевого концерта Тягач ушел в растопленных чувствах.
Февраль 89-го вошел в каждый дом, как вывод Советских войск из ДРА. Люди, прежде равнодушные к теленовостям, не пропускали ни одного слова, подтверждающего, что война закончилась. Каждый хотел верить, что это навсегда.
…Славка Тягач вернулся домой, как герой. С ним конфузились от излишнего внимания, не зная, куда деть руки, на встрече в Доме культуры еще пять земляков, вернувшихся вместе с ним с этой войны. Их возмужавшие, загоревшие лица, неспешность поведения, непривычная молчаливость и скромность напрочь покорили сердца местных дам.
Славка встретился со своей одноклассницей на прежнем месте. Варвара дождалась его, как обещала. Местом свидания всех влюбленных в поселке была Клавдина стрелка.
…В 41-м молодая Клавдия проводила на фронт своего Степана. Она была видная невеста. Сколько по ней колотилось сердец и кулаков, а взял ее сердце внешне неприметный Степан. Да и чем! Он очень смешно краснел и смущался, когда признавался ей в любви. Степан, как мог, регулярно писал своей невесте почти до Дня Победы. Потом пришло извещение о его гибели. Клавдия внезапно стала тиха и молчалива. А какое-то время спустя ее постоянно видели у железнодорожной стрелки, где она напряженно всматривалась в каждый проходящий поезд. «Надо же, - всплакнув вздыхали бабы. – Ведь ждет…» Клавдия встречала и провожала поезда три года. Круглосуточно, не пропуская ни один. А лютой зимой ее нашел путевой обходчик. Клавдия замерзла на месте свидания, у стрелки, где Степан первый раз сказал ей: «Люблю».
С сентября Славка стал курсантом военного училища ВДВ. У материнского сердца появилась прежняя забота: вздыхать и ждать. Курсантские будни поглотили будущего офицера. Боевая учеба, парашютные прыжки, хвосты по математике, письма Варьке. Все шло своим курсантским чередом. Перед выпускными экзаменами сержант Тягач прибыл на войсковую стажировку на должность командира батальона-полка.
Не склонная к излишествам курсантская молодость быстро позволила дисциплинированному Тягачу врасти в обстановку. Удачно прошли контрольные стрельбы. На «ура» состоялись сложные прыжки с Ил-76, с высоты 300 метров при скорости 450 км в час.
Будущий офицер при ордене Красной Звезды и медали «За отвагу» к приему роты был готов.
Помимо типовых гарнизонных развлечений - кино и танцы, главной достопримечательностью и объектом всеобщего внимания была пятилетняя крокодилица Матильда. Ее привезли из Индии находившиеся там в командировке пилоты. Экваториальная дама, около суток полежав в глубоких раздумьях в специально вырытом для нее бассейне у входа в казарму, не спеша всплыла и, неприлично зевнув, отправилась в… курсантскую столовую на пробу пищи. Несмотря на джунглевую прописку, она оказалась пугающе чистоплотной и пунктуальной. На кухню прибывала в точно установленное по распорядку время, где в ее уголке уже лежали приготовленные блюда. Ко всему Матильда удачно показала себя в должности старшины роты, решив извечную проблему Вооруженных Сил по борьбе с разгильдяями.
После вечерней команды «отбой» дежурный по роте услышал странный шорох. Включили свет. Сонная тишина взорвалась дружным получасовым хохотом. Незаметно проникнувший в помещение новоиспеченный «старшина» пер в набитой пасти к выходу собранные по всей казарме грязные портянки, носки и неправильно заправленное на ночь обмундирование.
В конце лета Матильду унес ветер. По району прошел небывалый доселе смерч. Она оказалась в его эпицентре на пути в столовую. Матильду нашли в огромной куче ила под сломанным деревом. Она долго умирала. Какие же печальные были у нее глаза! Собравшийся гарнизон не знал, чем ей помочь. Дети плакали. Она покорно давала себя гладить, осматривать горло. По ее щеке стекала частая крупная слеза. Ночью Матильда умерла.
Рота с неделю ходила сама не своя. Вот тебе и «крокодиловы слезы». У Славки о Матильде осталась хорошая память: фото с ней в полный рост в бассейне.
«Госы» в училище прошли успешно. На выпускном балу Варвара и Славка были веселы и счастливы. Матери сблизились, как родные. После отпуска молодой лейтенант убыл в часть. А через год – в Чечню. Невеста заканчивала пединститут. Сразу после выпуска наметили сыграть свадьбу.
То, чему учили лейтенанта тягача, наступило. Принципиально нового на этой войне Славка не увидел. Из Чечни, как из Афгана, кто вышел, кто сбежал, кого вынесли на «крыле». Он убедился, что кремлевские победы тоже бывают срамными. Что на войне самые плодовитые плантации – из «черных тюльпанов».
…Ночная зачистка подвалов производилась по наводке агентуры от боевиков. Затхлость первого подвала, кучи пустых консервных банок, окурков, грязных одеял говорили о том, что это место было перевалочной базой бандитов. Из дальнего помещения послышался бабий стон. Выла русская девка, полгода содержавшаяся бандгруппой для утех. Она с отвращением глядела на свой живот, ненавидя зачатый плод не своей крови…
при подъезде ко второй точке у дороги Славка увидел могилу. На прибитой к кресту дощечке была надпись: «Здесь похоронен русскоязычный мужчина с протезом левой ноги».
Через час группа Тягача подорвалась на растяжке. Горел БТР, орали люди, сладко пахло жареным человеческим мясом. Славка с обгоревшим до жил лицом, руками с оторванными пальцами хирургическим путем извлекал пулемет из рук мертвого стрелка. И тоже орал.
Потом была тишина. Настолько звенящая, что даже злило, что не стреляют.
…В момент ранения сына у матери заболела голова. Позже в зеркале она увидела – на том месте, куда Славке в голову попал осколок, у нее появилось серебро высшей пробы.
В военно-полевом госпитале, куда доставили Тягача, врачи оказали только самую необходимую помощь. Далее нужна была срочная серьезная операция в стационаре. Начальник отделения сказал: «Мы такие нищие, что даже не на что подвиг совершить». Подполковник поскромничал. Врачи совершили подвиг, прогнав заглядывавшую в окна операционной Славкину смерть.
В известном орденоносном госпитале операция шла несколько часов. На пятом часу наркоз неожиданно закончился. Вылупивший глаза Тягач, находясь в полузабытьи, плел чушь:
- …Э-е-е-й… м-м… ррр… ссс… ккудда… ппп-р-е-шшшь…
Медсестра, успевшая ввести новую дозу наркоза, быстро усыпила болтливого пациента. В жизни каждого человека есть особенный час, когда проверяется личное мужество, стойкость, милосердие и преданность близких, надежность друзей. Для Славки им был первый миг после снятия с лица операционных бинтов. Несмотря на тщательную психологическую подготовку перед этим, потрясение парня было страшным. У Тягача не было лица. Вообще… Только глубоко запавшие глаза. Без всяких волос на голове.
Второй удар был нанесен чуть позже. Мать невесты, узнав о такой новости, грубо и властно отсекла от жениха свою дочь.
Славка долго привыкал к своему новому лицу. Сначала трогал его осторожно, украдкой, поглядывая на реакцию соседей по палате. Потом осмелился посмотреть в воду. Долго плакал в перевязочной, колотя перебинтованными ладонями по всему, что попадало под руку. Сбежавшиеся врачи с трудом привели его в чувство. Таких, как он, в отделении не было. Но подобных было немало. Это как-то сгладило первые душевные муки. Недели через две Тягач первый раз посмотрел в зеркало. Долго стоял, убеждаясь, что это – он.
Приезд матери намного ускорил восстановление сына.
Госпиталь, госпиталь… Это особенное государство, где престранно уживаются муки, боль, вера, надежда и любовь. Три последних слова были главными в преодолении мрачного состояния. За Славкой ухаживала молоденькая медсестра Наташа. Он поначалу сильно стеснялся, а потом стал ждать ее прихода. Во всех госпиталях все раненные влюбляются в медсестер. В основе этих чувств лежит нечто иное, чем страсть. Скорее, это острая нужда больного солдата в целебной женской руке. Сестра милосердия, как ты хороша в свое милом усердии! Белый халат к лицу твоей чистой душе.
Во время вечернего осмотра еще не до конца восстановившийся Славка на вопрос: «Что беспокоит?» ответил заплетающимся языком: «Очень болит ум…» Он имел в виду, что болит голова. Наташа тихо рассмеялась и ласково погладила его лоб. «Ничего у тебя не болит. Засыпай. У тебя нет ума». Согласившийся с ней Тягач закрыл глаза.
Госпитальный мир устроен так, что в каждой палате всегда есть свой весельчак. Славке первое время казалось странным, что сосед, капитан с перебитой рукой перед каждой едой читал молитву и с трудом крестился. Его поведение Тягача не смущало. Наоборот. Капитан во время боя прикрыл своей рукой друга. Пуля до локтя прошила ему руку, и она начала сохнуть. А может, тем и была спасена рука, что от крещения сухость прекратилась, а позже полностью восстановилась. Балагуру-капитану однажды пришло письмо от жены. Прочитав его, он начал бурчать: «Вот вечно у нее так, пока меня нет. То трубу дома прорвет, то ногу сломает, то в роддом попадет».
В поселок старший лейтенант Тягач вернулся с тяжким чувством. Несмотря на орден «За личное мужество», народ его встретил по-разному. Большая часть с состраданием. Но было и другое. Будущая свекровь обходила Славкин дом по чужой улице. Варька ревела белугой. Мать Тягача при сыне крепилась, но к утру ее подушка бывала сырой.
Неожиданной трудностью обернулось оформление документов в военкомате. Лейтенант-юнец посоветовал без задней мысли, не мучиться в поисках работы. «Сам понимаешь, почему», - глядя на Славкино лицо, сказал он.
Интересно, в какой части тела проживает задняя мысль?
Взвинченный, издерганный старлей записался на прием к государственному чиновнику в надежде решить свои дела. После недолгого ожидания в приемной он вошел в богатый кабинет. Принявший его молодой полный человек был нетороплив в речи и движениях, говорил невнятно, будто сам с собой. Неспеша курил, рассматривая ногти.
- Значит, Вы именно этого хотите? – еще раз переспросил он Тягача.
Славке было тяжело стоять. Ныли руки. Сильно ломило затылок. Сесть ему никто не предложил. Он стал раздражаться. А потом все происходило так. Говорил Тягач:
- Ты хам. Ты государственный хам.
- Почему? – совершенно спокойно спросил сидевший в кресле. – Я чиновник.
Славке становилось все хуже. Болело уже все. Но он говорил:
- Если нас, инвалидов не будет, чьими пособиями будете обогащаться? Вы же тогда подохнете с голода.
- Согласен, - продолжая разглядывать ногти, ответил чиновник. – Когда не будет вас, инвалидов, мы устроим новую войну и появятся новые калеки. Мы будем вас кормить так, чтобы вы не подохли, но существовали. Нам так выгодно. Все. Мне надоело с тобой, - сказал сытый в кресле и вызвал секретаршу.
- Дай ему хороший кофе, - приказал он девчонке. – Ты пил когда-нибудь настоящий кофе? Вот попробуй, запомни его вкус и иди. Я хочу, чтобы ты скулил при воспоминании о хорошей пище.
Последнее слово осталось за офицером:
- Я умру по болезни и от голода. Но твоя смерть будет страшнее. Придет час, когда останешься только ты и тебе подобные. У вас начнет заканчиваться все, чем вы жили, воруя у нас. И вот тогда… тогда вы начнете пожирать друг друга…
Славке было очень плохо. Его сильно тошнило Уже неделю, как закончилось лекарство, но здесь, в этом кабинете старлей обязан был выстоять.
Это был предел человеческого терпения. Такое, к сожалению, бывает. Скоро Славка Тягач совершил преступление.
…После того дня, когда заключенный Тягач перебил всю мебель и окна, прошло несколько дней. В воскресенье он пришел в храм одним из последних, стал у дверей, не решаясь перешагнуть за порог. Он был в напряжении, нервно теребил кепку. Увидевший его отец Игнатий спросил:
- Ты чего там стоишь? Быстро проходи и зажигай свечи.
Славка еще больше онемел.
- Я… я с таким лицом, - каким-то не своим голосом пытался намекнуть он.
- Зажги вот эти свечи, - словно не замечая ущерба на Славкином лице, снова попросил священник. И… Славка вошел в новый, настоящий мир.
По весне к старшему лейтенанту Тягачу приехала Наташа. Неделю спустя она стала Наталья Сергеевна Тягач.

...Отче наш,Иже еси на Небесех! Да святится Имя Твое, да придет Царствие Твое...

В храме мощными голосами звучало молитвенное пение. Светились лица прихожан. Светилось Славкино лицо, на котором словно исчезали рубцы войны. Люди смирились с волей Отца и умоляли уберечь их от соблазнов вольных и невольных…
Литургия приближалась к главному часу – Причастию Святых Христовых Тайн.

ЧУМА И ЕЛЕЙ

…Петр ехал на очередное «ночное мероприятие». В действительности это была в соответствии с бандитским сленгом ресторанная «сходка», которую собирал один из авторитетов.
Стоя под светофором, он зацепился взглядом за троих ребят, ветеранов войны, поющих под гитару. Их было хорошо видно и слышно. Обступивший их народ мысленно ушел в свою и их жизнь. Парни докладывали о своей судьбе. Они ничего не просили, просто пели. О том, что «…от солнца стал седым их камуфляж..., как однажды имели счастье дать с полной горсти умирающему от жажды…» Славили друзей. «Виват, Моздок и Шали, Кандагар и Газни. Виват всем вам, дорогие мои шурави…»
Тихо плакала пожилая вредная продавщица семечек и сигарет. Затихли кавказцы, зыркая на солдат и слушателей с почтительного далека. Милиционеры, облокотившись на капот своего «уазика», приказали продавцу аудиолотка выключить дурацкие песни, от которых даже «ногу свело». Слушал невольно и Петр. Слушали все водители, стараясь не сигналить, чтобы не заглушить свою молодость. Солдаты, казалось, глядели на Петра. От этого ему стало чуть не по себе. «…Но ты поймешь, мой друг, и сможешь мне поверить, мы просто честно выполнили долг».
И вдруг… вдруг он замер. На тротуаре в ожидании зеленого светофорного «добро» на переход улицы стоял молодой монах. Он разительно отличался от общей массы людей, даже не внешностью, а тем, как он смиренно ждал этого разрешения. Вокруг толкались, пытались успеть проскочить между машинами, а он стоял и ждал. Ждал, когда это будет позволено сделать. Он был совсем рядом, и его поразительно свежее лицо, молоденькая бородка и терпение вносили в общую толкотню и сумятицу неведомо откуда навеянный покой.
Петр вздрогнул. По машине стучал раскрасневшийся от злости водитель КамаЗА. Нестерпимо сигналили стоящие сзади него машины.
- Ты че… че стоишь? Уже второй зеленый… Умер что ли?
Очнувшийся Петр миновал перекресток.

…Гости прибывали с опозданием. Здесь всех встречали по одежке. Каждый мужчина подчеркивал солидную усталость, женщины изо всех сил – максимальную красоту. Облаком духов проплыла известная актриса. При ней был молодой человек с мокрыми губами. Он планировался на одну из главных ролей в будущем боевике о братве. Жеманно прошелестела пара манерных, влюбленных друг в друга мужчин. У присутствующих они вызвали незаметную усмешку выщипанными бровями, брючками-лосинами и у-образным строением ног. Их терпели, как людей высокой культуры. В виде государственного лица прошел депутат. Братва, давно знавшая друг друга, демонстративно подчеркивала независимость и свое высокое положение. Тихо протопал карлик. Он был малоизвестной личностью, но судя по тому, как ему помогала личная охрана выйти из огромного «линкольна», никто не рискнул усмехнуться. Большой человек. Нередко слышалось: «Ва-а! В натуре! Шалом!»
«Еще кое-где говорили по-русски…» Наконец, прибыли главные лица. Так как подавляющее количество гостей были в ссоре с законом, то были введены устраивающие всех слова «бизнесмен», «олигарх». Этого требовало время, новый порядок.
Столы, поставленные буквой «П», подавляли изобилием и роскошью. Тамадой назначили уважаемого человека с двойным гражданством. Свою трость, весом в один килограмм двести граммов, из чистого золота и ручкой из слоновой кости в виде волчьей головы, он небрежно сунул охраннику ресторана:
- Ткни куда-нибудь. После отдашь.
Гости сидели в соответствии со своим рангом. Лучшее место было у камина, где и поставили главные стулья. Петру определили место недалеко от верхов. Он это воспринял, как добрый знак.
Все сразу перешло с места в карьер. Тамада был опытен в застольных делах, знал, кому и что говорить. Были названы причина встречи и виновник торжества. Между длинными тостами-отчетами слышалась громкая музыка. В связи с тем, что все разбирались в искусстве, арфа, скрипка и рояль трижды как гимн исполнили «Гоп-стоп». Уже через полчаса после начала градус общего поведения лихо рванул вверх. Забеспокоились официанты. Подвзвинтилась охрана. Такого уровня внезапно расцветающего хамства на душу населения здесь доселе не наблюдалось. Дважды прошагал по периметру зала директор. Он явно нервничал. Напряглась женщина-администратор. Ей с самого начала многое не нравилось и стало вызывать беспокойство. После каждого очередного тоста в обращении все чаще стали звучать привычные имена в виде кличек. Тамада швыдко нес околесицу.
Под ай-нэ-нэ и пышно мотающиеся юбки в зал ворвались «исторически» желанные актрисы. В пляске под гитары пели легендарные расхитители социалистической и частной собственности. Последним их серьезным делом было то, что они «украли вместе с высоким забором девчонку…» Присутствие представителей МВД их ничуть не напугало. Они им сказали «опачки» и не спеша ушли. Их сменил «мальчик-бродяга», который, вихляясь, пел про забытую Богом страну. Его можно было простить – мальчишка не понимал, что забытых Богом стран не бывает. Просто есть места, где люди сами забыли о Боге. Двое охранников пронесли известного представителя культуры. Пытались национализировать мат. «От нашего стола вашему столу» передали угощение в тысячу минимальных зарплат.
Скоро все перешло в галоп. Уже мало кто вникал в смысл звучащей песни: «…душу выгнали из дома, натурально под забор…» Она пыталась вернуться, силясь проскочить в щель под дверью, но не сделала этого, потому что была очень гордая. Судя по словарному запасу, большинство присутствующих были выпускниками школы Эллочки Щукиной. Лишенную статуса неприкосновенности совесть грубо вышвырнули из зала. Чем чаще и недвусмысленнее звучали тосты, тем откровеннее становились отношения между полами. Были и те, кто, оценив, куда попали, поблагодарив за приглашение, быстро ушли, сославшись на занятость.
Зал внезапно зашумел под содружество «Зойки» и «Сэмэна». Блатной жаргон окончательно выдавил нормальную человеческую речь. Практически уже каждая женщина была «ах, какая!»
В зале одним махом разбили сто десять хрустальных бокалов. Похоже, был очень важный тост во здравие кого-то. Бригада братвы на волне ностальгии тоскливо раскисла на музыкальном лесоповале вспомнив про «…душевную раздербанку после свиданки и долгую разлуку, а ведь нет еще и тридцати…» На лицах замаячил естественный человеческий страх «от тюрьмы и сумы». Становилось, действительно, не по себе, услышав, что «…бесы схавают и пасть не оботрут…» Просили «помолиться о тех, кому тюрьма – дом…» Честно признались, что «получили то, что заслужили на кривой жизненной дорожке» Ждали, когда найдется такая, которая скажет «стоп», готовы были на ней немедленно жениться и «со всем, что было, завязать». Странно, но романтика не ощущалась этими людьми. «Пока я вру, ты врешь, мы врем себе и всем, и Богу». Кто-то плакал навзрыд. Кто-то сжимал и разжимал кулаки. Петру нестерпимо захотелось пройти дорогой друзей.
Возле бара раздался шум, крики и через секунду – пьяный хохот. Виновником был депутат, который спутал мужскую комнату с дамской. Ко всему, при сидении в ней, отключилась канализация и погас свет. Он рычал в приоткрытую дверь и просил воды. Вылез с естественным запахом. Стал требовать фонарик. Оказывается в унитаз упало удостоверение, свидетельствующее о его депутатском иммунитете. Удостоверение нашлось, но восстановлению не подлежало. На что депутат стал орать:
- ЯсБрис… БрисНик… кала… ичем нна ты… хшм… хшмтсюда пзвню!..
В звонке нужды не было. Ему верили. Через полчаса он уснул в тепле у камина. Его скучающая молодая подруга капризничала одна. Пытаясь прикурить у соседа, жеманно оперлась руками в салат. Десять минут спустя она влюбилась в Петра. Петр пылко ответил взаимностью.
В углу страшно икала актриса. В начале вечера она была избрана принцессой. Ей несколько раз пытались помочь, но после двадцатого или сорокового дикого звука стали угрожать, если не замолчит. От обиды она долго ревела в парик, потом начала оглушительно чихать. Кто-то изо всей силы ударил ее по спине. Главный повар предупредил официантку с перегруженным подносом – «Осторожно. Люди».
На этот час праздника резерв вежливости и воспитанности был исчерпан всеми гостями. Повсеместно уже не матерились, а разговаривали матом, отчего у собеседников наливались кровью глаза. Официанты и повара без конца вызывали охрану. Гости почему-то решили, что ресторан ими не заказан, а куплен навсегда. Стали появляться люди, ходившие по столам. Порвали несколько струн на арфе, пытаясь сыграть на ней блатную песню. На резкое требование администратора прекратить безобразие и ее попытку засвидетельствовать порчу «гитарист» стал хрипло орать: «Сколько?!» Названную им же самим сумму он засунул женщине под платье. Еле сдерживая себя, она потребовала извиниться. Гость замахнулся на нее. Несколько секунд спустя ребята из охраны, оглушив, забросили его за мусорный контейнер.
В коридоре у большого зеркала упорно смотревший в него солидный бизнесмен знакомился со стоящим перед ним человеком. Его злило, что тот, в зеркале, не отвечал ни на один вопрос: «Я… ты зззна-ишш кто я?» А в ответ тишина. «Ты – блатной, да?» Стоявший в зеркале не подтвердил, но и не опроверг. «…Я те в хххарю плюну!..» Плевок попал молчавшему в глаз. Зеркало успели уберечь незаметным ударом бизнесмену в подбрюшье.
Его другу понравились старинные настенные часы. Он стал самостоятельно выставлять на них то время, где недавно сидел. В Магадане было раннее утро. Благополучно завершилась пятая по счету помощь дипломату, единственному мирному и самому воспитанному лицу. Он научился самостоятельно застегивать брюки при выходе из туалета. Это вызвало у деликатного администратора оптимизм. Представительный мужчина в малиновом пиджаке, разбирающийся в живописи, решил дорисовать висевшую картину. Кисти с собой не оказалось. Мастер намеревался использовать окурок. Попытка вразумить его не увенчалась успехом. Пришлось тихо врезать в ухо.
Ряд наблюдений за происходящим привели к интересному открытию. Оказывается, что когда пьяный, то дурак не только Иван. Еще Франц, Джордж, Ю, Абдулла, Ли и представители еще десяти присутствовавших в зале национальностей. Также подтвердилось, что у негодяев есть свои «классики».
Петр был заметен везде. Он познакомился с нужными и полезными людьми, научившими его, как надо правильно жить.
Наступила кульминация. Действия паханов, депутатов, артистов, юристов были уже вне всякого закона.
- Гони общак!
Два голых представителя шоу-бизнеса несли на подносе голую танцовщицу. Было заметно, что эту девчонку на такое «дно» еще не опускали. От этого у нее был сильнейших психический шок. Она страшно, истерично хохотала, вцепившись в волосы тем, кто ее нес. Несущим было больно, но на волне всеобщего безумия они терпели и тоже хохотали. Зал ревел. Очумевшая толпа трясущимися руками совала деньги в женщину. Куда хотела. Самым шустрым оказался карлик.
За всем этим мрачно наблюдали сотрудники ресторана. Начальник охраны, играя желваками, внятно произнес:
- Мужики… какую мерзость мы защищаем…
Спустя час при выходе Петр убил хозяина золотой трости. Она заметно торчала из живота владельца. С ее кончика равнодушно поглядывал волк. При попытке гостей заступиться за друга были изувечены еще пять человек. Двое скончались на месте.
Причина случившегося до конца так и не была выяснена. Кто-то что-то или не так сказал, или не так сделал…

…В камеру с недосягаемой для человеческого роста высоты падал тусклый электрический свет. Петр спал с открытыми глазами. Все подчеркивало, что это было то место и то время, когда человек присел передохнуть на последнем перекрестке жизни. Рядом сидела угрюмая безысходная душа. Ей некуда было деться от этого не по годам изношенного тела. Она была одета в грязную, липкую, висевшую лохмотьями одежду, которая называлась «вина». Эта грязь за много лет ни разу не счищалась.
Когда-то душа видела это тело чистым и ухоженным, барственным и получающим все по своим прихотям. Тогда она не обращала внимание на начавшееся портиться зрение, наступающую глухоту. Она не задумывалась над причинами происходящего и просто купила темные очки. Сделалась непроницаемо глуха к пытавшимся достучаться до нее душам. Такое состояние устраивало ее, а на попытки близких подсказать ее диагноз (со стороны всегда виднее) она дерзила и отвечала хамством. Ежившемуся сердцу было высокомерно приказало: «Заткнись!»
Но однажды душа чуть не умерла от страха. Все произошло в тот момент, когда ей зачитали смертный приговор. Душа представила, как ее тело будут убивать. В реальной действительности. Как это тело специально готовят и грубо, перед рассветом, рывком поднимают, сгибают и очень быстро волоком прут в специальную камеру. Там ей что-то говорят, после чего хладнокровно профессионально выполняют необходимые действия. Она пытается кричать, но тело только беззвучно открывает рот, не в состоянии сделать ни малейшего движения. Голову упирают в пол, вываливаются безумные глаза. Молния. Мрак.
Этими представлениями она терзала себя каждую ночь, день и час.
Особенно в два специальных дня под утро. Уже много месяцев. Душа устала. Изнемогла. Она была никчемная и никому не нужная. Те другие, кому она раньше верила, плюнули на нее и исчезли. Рядом остались только кровные. Ее надуманное богатство, которым она так гордилась, осыпалось, как сухая листва, и окружающие увидели, насколько она, доселе пышная, оказалась заскорузлой и опаршивившей.
Сейчас тело спало с полуоткрытыми глазами. Душа в это время смотрела в глухое окно, пытаясь разглядеть что ее ждет. А может, просто силилась увидеть свет. Белый. Нам неведомо.
Петр всхлипнул, проснулся. Долго глядел в одну точку. С трудом сел. Несмотря на то, что уборка в камере производилась регулярно, все равно ощущался устойчивый прелый запах духоты. Ноги отекли. Во рту была горечь. Плюнул в сторону нужника, получилось шипение. Слюна медленно стекала по подбородку, но Петр не чувствовал этого. Было полное безразличие ко всему. Он не помнил, какой день, час. Часто не мог вспомнить, как его зовут, какое время года. «В аду нет исследования о времени жизни».
Последнее время Петр стал очень исполнительным при уборке за собой. Тщательно, до исступления затирал отхожее место. Порой его от этого останавливали командой. Тут еще завелась какая-то муха. Он поначалу отмахивался от нее, а потом привык. Даже подолгу рассматривал, как она ползала по руке, ногам, столу. Странное сожительство. Петру от этого нередко становилось легче, он даже играл с ней.
Все чаще стал сильно ныть живот. Опухла нижняя часть, отчего он подолгу и безрезультатно пытался сходить по малому, кусая губы и плача от боли. Здесь было так со многими остановившимися у порога в вечность. У многих состояние было такое, что туда, в вечность, уже хотелось немедленно. Но для этого надо было принять то, что являлось во веки веков, самым таинственным и страшным – кару. Смертную казнь.
…После дождя в полнеба, как жизнь, является солнце и встает радуга. Но перед этим сходит стеной ливень, а молнии и гром своей неразгаданной силой заставляют любую дерзновенную душу приседать, замирать и вспоминать о Боге.
Вследствие тяжелейшего душевного состояния у Петра наступила психическая дезориентация – раздвоение личности. Внешне это выглядело диковинно и жутковато. Частые галлюцинирующие в воспаленном сознании образы вызывали у него такие мимические и физиологические действия, которые у впервые увидевшего это могли вызвать серьезное нервное потрясение.
Было ощущение полного конца. Он в любую секунду ждал, что за ним придут. Каждая часть тела жила сама по себе и не подчинялась мыслям. А мыслей уже не было никаких. Указа о помиловании все нет…
Петр чувствовал, будто стал сам себя пожирать. В какую-то минуту ему показалось, что он сошел с ума. Петр машинально протер глаза и… вперился в пальцы. У него выросли ногти. Они были пугающе неестественной длины, скрюченные, даже надтреснутые у краешков. Стало совсем страшно. Он вдруг отчетливо вспомнил, что они еще час назад такими не были. Душа и тело перестали сопротивляться страху.
Все, что с ним произошло дальше, он объяснить был не в состоянии.
Не зная от чего, Петр вдруг начал хрипеть: «Гос-по-ди, по-ми-луй…» Он никогда в жизни этого не говорил. Потом упал на колени, завыл и пополз в угол, чтобы на стене пальцем нацарапать крест. И вот, когда он только протянул руку, чтобы сделать это, оцепенел: КРЕСТ ТАМ УЖЕ БЫЛ…
Что было дальше, Петр толком не мог вспомнить. Вроде он рыдал, катался под крестом, но точно помнил, что ему стало легче. Будто вскрыли гнойник. Если бы не тот крест, Петр бы издох от одного звука дверной задвижки.
Указ о помиловании на Петра пришел не то на следующий день, не то через день. Его ему читали несколько раз, так как он вначале не понимал, о чем идет речь. До камеры он дошел уже сам, хотя его еще долго трясло и гнуло.
Перед этапированием на новое место Петр, стесняясь, непривычным тихим голосом попросил о встрече со священником. При этом он заметно конфузился и нервничал. Его просьба администрацией тюрьмы была удовлетворена.
…Петра доставили в комнату свиданий. Батюшка, увидев его, встал. …Это был тот монах, что стоял у светофора.

...Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым. И во Единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия...

В тюремном храме святителя Николая духовным гимном звучал Символ Веры. Веры в Бога, в Свет, истину. Душа и организм стремительно крепчали. Воодушевленные люди яснели взглядом.

...Распятого же за ны при Понийстем Пилате, и страдавша, и погребена. И воскресшего в третий день по Писанием...

Тридцать человек веровали и молились за тех, кто не верил. Они противостояли тысяче, находящейся за стенами храма, как тьме, прося и им исцеления и прощения, как заблудшим. Это было то время по часовому поясу земли, когда «Верую…», звучавшее от этой горстки, вливалось в хор миллионов, стоящих в эту минуту на церковных литургиях по России…

...Во едину святую, Соборную и Апостольскую Церковь. Исповедую едино крещение во оставление грехов. Чаю воскресения мертвых, и жизни будущаго века. Аминь.