Зал был огромным. А может вернее не огромным, но необыкновенно длинным. Именно так на картинах и гобеленах порой изображаются королевские покои. Колонны, идущие вдоль стен, а в самом конце, на возвышении, большое, красное кресло с восседавшим на нём повелителем. От дверей до восседалища барона нас отделяло самое меньшее пятьдесят шагов. Не хватало только стоящих по обеим стенам придворных, лучше всего с трубами в руках. Вместо этого у барона по левую руку был управляющий Кнотте, а по правую - высокая, худая женщина, сидящая на стуле с высокой, резной спинкой. Барон что-то нам сказал, но я не расслышал слов. Однако по жесту руки понял, что он хочет, дабы мы приблизились. И мы начали идти.
Поскольку, как я говорил, нас от кресла отделяло самое меньшее пятьдесят шагов, у меня было время внимательно рассмотреть господина Хаустоффера и сопутствующую ему женщину. Барон был уже старым человеком, длинные, седые волосы спускались у него даже ниже плеч, совершенно не по обязательной нынче среди дворян моде, которая требовала стричься коротко, и даже подбривать затылок. Одет он был более чем зажиточно, а с широкого на две ладони пояса аж капало от золота и драгоценных камней.
- Две, может три тысячи, - Смертух прошептал так тихо, что я едва расслышал, хотя мы шли плечом к плечу.
Я видел, что он уставился на пояс затуманенным взглядом, но он ошибся в оценке его стоимости. Пояс стоил значительно больше. Наверняка за него можно было купить неплохую деревню. На груди барона я увидел золотую цепь с огромным рубином, а бледные, тонкие пальцы господина Хаустоффера также были украшены перстнями. Топаз, изумруд и рубин на левой руке, на правой только сапфир, но значительно больший, чем ноготь моего большого пальца. Благородный барон носил на себе состояние, за которое большинство людей, живущих в нашем не лучшем из миров, убило бы собственных жён, матерей и детей. В отличие от него, на сопровождающей его женщине вообще не было драгоценностей, а чёрное платье было просто поразительно скромным. Её волосы были спрятаны под серым чепцом. Женщина смотрела на нас, когда мы подходили, но мне казалось, что на самом деле её взгляд проходит мимо нас, будто мы были лишь облаком тумана.
Я остановился в нескольких шагах от возвышения.
- Уважаемый господин, - сказал я, склоняясь в поклоне, не чересчур глубоком, но больше, чем учтивом. – Я польщён, что ты пожелал меня принять. Меня зовут Мордимер Маддердин, и я имею честь исполнять обязанности лицензированного инквизитора Его Преосвященства епископа Хез-хезрона. А это мои почтенные помощники.
- Почтенные, - повторил барон и чуть улыбнулся. Я заметил, что он смотрит на лицо Смертуха. – Приветствую вас, господа, - произнёс он уже громче, а голос у него был сильный, глубокий и звучный.
Он сплёл кисти на коленях и долго молчал.
- Вы несомненно привыкли, магистр, что вас призывают на помощь люди, имеющие серьёзные проблемы. Не иначе происходит, - он глубоко вздохнул, - со мной.
- Буду польщён служить вашей милости в меру моих скромных сил, - ответил я.
- Тааак, - протянул он. – Что думаете о вампирах, господин Маддердин? – Он уставился на меня испытующе.
- Что их нет, - ответил я, подумав, все ли тут сошли с ума.
- Нет, - повторил он и посмотрел на Кнотте. – Слышал, Йоахим? Нет.
- Инквизитор уже соизволил просветить меня в этом вопросе, - сказал управляющий язвительным тоном.
Барон смотрел на меня и баловался, заплетая и расплетая седую косичку волос, что свисала у него возле уха. Утопленные в перстнях дорогие камни на его пальцах посылали в огне свечей разноцветные отблески. Я спокойно ждал, что из всего этого последует, и лишь надеялся, что независимо от исхода разговора нас угостят обедом. Ибо от жилистого мяса и кислого пива в корчме у меня начиналась изжога.
- Нет, поскольку не видели, так? – заговорил он.
- Я далёк от того, чтобы доверять только разуму и зрению, поскольку слишком часто убеждался, что они подведут перед лицом проделок Сатаны. В конце концов Писание недаром гласит: истреблю мудрость мудрецов . Однако практика моя и других инквизиторов не позволяет нам некритически верить в легенды.
- Мой сын вампир, - произнёс барон так просто, будто сообщил: «мой сын поехал на охоту».
Я надеялся, что Смертух и близнецы не выскажутся, и слава Богу, не высказались.
- Из чего ваша милость так заключила? – вежливо спросил я.
- Может из того, что у него растут острые клыки? – ответил он ленивым тоном. – И может из того, что высасывает кровь у своих жертв и спит в гробу?
- Такие вещи случаются… - я кашлянул.
- Ваша милость, - сказал я немного погодя. – Независимо от того, что я думаю обо всём деле, если ваша милость пожелает, изучу его со всем старанием.
- Я не желаю, чтобы ты что-либо изучал. Мордимер, - снова прервал меня Хаустоффер и я услышал нотку нетерпения в его голосе. – Я желаю, чтобы ты его убил.
Собственно, я должен был сказать «ах так», но ничего не сказал. Этот человек явно сошёл с ума, а я не собирался впутываться в аристократические интриги и козни. Разумеется, скоропостижное избавление от наследников в некоторых родах обычное явление, такое же, как приближение младшими членами семьи прекрасной минуты зачитывания завещания. Старый барон явно не обожал сына, может у него был другой, которому он собирался оставить состояние. Но Мордимер Маддердин, любезные мои, не платный наёмный убийца. А те, кто путает святое призвание инквизитора с профессией наёмника, обычно с горечью убеждаются, что совершили непростительную ошибку.
- Ваша милость простит, - сухо сказал я. – Но мы не заинтересованы в этом заказе.
Кнотте бурно засопел, но барон унял его едва заметным жестом левой руки. Женщина в чёрном всматривалась в моё лицо чуть ли не болезненным взглядом, но её лик был таким мёртвенным, что, казалось, он застыл под толстым слоем воска. Что ж, если она была матерью младшего Хаустоффера, несомненно чувствовала себя не слишком комфортно, слыша разговоры о заказе на его убийство.
- Знаю, о чём ты думаешь, инквизитор, - произнёс барон. – Однако уверяю тебя, что ты глубоко ошибаешься. Мой сын уже не является человеческим существом, и убийство его, а скорее уничтожение, поскольку в действительности он ведь не живёт, для него будет освобождением, а для тебя поводом для гордости.
- Ваша милость позволит, я сам решу, что может быть поводом для гордости инквизитора, - возразил я без обиняков. – Ответ по-прежнему звучит: нет. – Я поклонился несколько ниже, чем при приветствии. – Разрешите попрощаться с вашей милостью и пожелать вам доброго здоровья.
Хотя я жалел о потерянном угощении, но считал, что дальнейшее пребывание в замке может для нас окончиться плохо.
- Чёрт, остановись, Маддердин, - рявкнул барон, и на этот раз было видно, что он не на шутку разозлён.
Я остановился, поскольку не намеревался обострять и так непростую ситуацию. Мы не прибыли сюда, чтобы проверять силу дружин местных феодалов, и я надеялся, что до худшего не дойдёт. Правда, в покоях не было никого вооружённого, кроме Кнотте, но несомненно барон смог бы значительно усложнить нам покидание своих владений, если б только захотел. Во дворе я видел нескольких воинов и сколько-то слуг. Наверняка мы бы пробились через них, но кто знает, не было ли на стенах лучников и арбалетчиков. А убежать от метко пущенной стрелы, к сожалению, не так просто.
- Как пожелает господин барон, - ответил я необыкновенно вежливым тоном.
Он смотрел на меня взглядом василиска и сопел. Наконец отёр лицо рукой, как будто отгонял неприятные мысли.
- Останетесь на обед, инквизитор, - произнёс он примирительно. – А на десерт я представлю вам что-то, что возможно изменит ваши убеждения.
- Спасибо, господин барон, - сказал я, поскольку у меня не было другого выхода. – Это будет честь для меня.

***
Ваш покорный слуга за многие годы убедился, что самое главное - это смиренная и упорная служба Господу, а материальные блага и преходящие радости имеют небольшое значение. И поэтому я научился жить с сухим хлебом и глотком воды, хотя не сказал бы, что подобная диета мне полностью подходила. Однако когда представлялся случай, я был не прочь потешить нёбо.
Чего я ожидал от обеда у барона Хаустоффера? Несомненно не того, что увидел, входя в трапезную. У почти квадратного стола, накрытого вышитой скатертью, сидел сам барон, его жена и несколько дворян, управляющий Кнотте и человек, которого я ранее видел на замковом дворе, и который наверняка был капитаном стражи. За высокими стульями, при каждом из гостей, бдело по двое слуг, один из который должен был заниматься напитками, а другой едой. Ха, еда! Не знаю, можно ли таким тривиальным словом описать те деликатесы и разносолы, что гордо красовались на столе! Ибо я увидел крупных фаршированных поросят со слегка коричневой, подрумяненной кожицей, заливное из сома и щуки, каплунов, начиненных куропаток, и даже фазанов, красиво украшенных перьями. В серебряных мисках парили горячие похлёбки, а ко всему этому подали булки, булочки и хлеба, разнообразной формы и цвета. У каждого из пирующих было своё блюдо , серебряное и украшенное гербом Хаустофферов. Ох, любезные мои, такого приёма не постыдился бы герцогский двор, и я лишь жалел, что Смертух и близнецы не могут участвовать в пире, потому что – как вы догадываетесь – их попросили принять пищу вместе с придворными и воинами.
Ваш покорный слуга вошёл в зал последним из гостей, что было бы непростительной бестактностью, если бы не факт, что барон явно ожидал такой ситуации. Увидев меня, он вежливо встал.

- Вот и уважаемый магистр Инквизиции, господин Мордимер Маддердин, - представил он меня. – Который в милости своей обещал бдительным оком присмотреться к нашим проблемам. А теперь, моя госпожа – он поклонился жене, - господа, попируем и проверим, заслужили повара сегодня плёток или же доброго слова.
Я поклонился.
- Судя по запаху, уважаемый барон, твои повара открывают перед нами врата рая. По крайней мере, передо мной, у которого нет, к моему прискорбию, уточнённого нёба больших господ и единственным пропитанием которого слишком часто есть молитва.
- Бесспорно насыщающая душу, - произнёс, слегка улыбнувшись, один из дворян.
- Но не придающая сил жалкому телу, - ответил я, вздыхая. – Хотя я знаю, что живут благочестивые монахи, которым как раз молитва вполне заменяет всякое пропитание. Жаль, мне, однако, далеко до подобной степени святости.
Один из слуг отодвинул передо мной стул с высокой резной спинкой. На ручках его я заметил расположенную среди виноградных листьев змею – знак Хаустофферов. Я только сейчас сообразил, насколько необычен этот герб. Лев, тур, медведь, орёл, дева, конь, даже единорог или дракон – обычное дело. Но змея? Я не мог вспомнить ни одного рода, символом которого была бы змея. Я посмотрел на столовые приборы. Гербовая змея была выгравирована на всех.
За столом сидело всего девять человек, но еды подали столько, что совсем немаленькая деревня имела бы возможность долго веселиться. Внесли супы, кроликов, перепёлок, заячий паштет, павлина с изюмом, потом медовые пироги, вафли, фиги, сметанный торт с большим марципановым рыцарем, стоящим на его верхушке, рис с молоком и шафраном. Видов вина и бокалов, которые нам постоянно меняли, я даже не считал. Я только чувствовал сладкую тяжесть и три раза отпускал пояс, дабы освободить место следующим разносолам. Под столом и у стен лежали сторожевые собаки барона – огромные, мохнатые псы с медвежьими лапищами. Они тоже были едва живы от переедания.
- Простите за вопрос, - обратился я к моему соседу, дворянину с одутловатым, красным лицом и высоко выбритым затылком. – Это какой-то особый повод для пира?
- Нет, - засмеялся он от всего сердца с полным ртом, фыркнув на скатерть остатками паштета. – Господин барон всегда так обедает.
Однако сам Хаустоффер и его жена ели немного. Барон немного попробовал несколько блюд, а женщина съела пару пирожных и фиг. Пили они также очень умеренно, в отличие от других гостей, включая Кнотте и капитана стражи. Капитан (как я смог услышать, его звали Вольфганг) не отказывался от выпивки. Сейчас он сидел, широко развалившись на стуле, и мертвенным, тупым взглядом всматривался в собственное блюдо, на котором громоздился десерт. У него был полуоткрытый рот, что придавало его широкому лицу особенно идиотское выражение. Зато по Кнотте было незаметно выпитого моря напитков. Он шутил, забавлял всех анекдотами и вливал в себя один кубок за другим. Однако голос у него был свежим, а взгляд острым и чутким. Я видел, как он пару раз поглядывал в мою сторону. Также пару раз щедро наливал мне в кубок или давал знак слугам, чтобы внимательнее мной занимались. Неужто хотел меня споить? Что ж, инквизиторское обучение не обеспечивало контроля над собственным организмом. Мы не умели ни нейтрализовать действие алкоголя, ни справляться на следующий день с последствиями ночной попойки (конечно, существовали определённые микстуры, но они никогда не помогали стопроцентно). Однако ваш покорный слуга с юного возраста был одарён необыкновенно крепкой головой, что позволяло ему весьма часто оставаться в состоянии лёгкого подпития, когда остальные пирующие ползали под столами. Конечно Кнотте не мог об этом знать. Может надеялся, что хорошая выпивка, потреблённая в больших количествах, настроит меня благожелательнее к просьбам барона?
Когда Хаустоффер увидел, что никто из гостей уже не проявляет желания разрушать по-прежнему громоздящиеся на столе горы еды, он поднял руку, прося тишины.
- Уважаемые господа, дорогие мои гости. Я обещал сегодня магистру Маддердину особый десерт. – Он указал пальцем дворецкому, который низко поклонился и исчез за дверьми. – Надеюсь, он вас заинтересует.
Действительно. Сейчас я вспомнил, что ранее в разговоре Хаустоффер пообещал мне «представить на десерт что-то, что возможно изменит мои убеждения». Однако, обожравшийся и упившийся по макушку и по самые уши, я утратил свойственную мне бдительность. Я не должен был забывать о такой важной фразе. Я поудобнее сел на стуле и бросил взгляд на Кнотте. Он смотрел на меня и улыбался. Похоже, злорадно. Какой сюрприз готовил старый барон?
В покои вошёл менестрель в крикливо цветастой куртке и задорной, зелёной шапочке. Он всем низко поклонился, после чего сел на возвышении за стулом барона. Тронул пальцами струны лютни и начал петь балладу о храбром рыцаре Гарманде и его возлюбленной, которую злая ведьма превратила в куст дикой розы. Капитан стражи громко отрыгнул и остроумно заметил, что по его мнению такая пара имела явные затруднения при совокуплении.
Однако, как я и ожидал, не выступление несомненно талантливого барда должно было стать развлечением, подготовленным к завершению пира. В зал медленно вошло шестеро слуг. Поделённые на пары, они с явным усилием несли три длинных, прямоугольных предмета, накрытых толстой, чёрной материей, свисающей складками до самого паркета. Я похолодел, ибо мне представилось, что когда откроют покрывало, то увижу на деревянных носилках тела Смертуха и близнецов. Возможно ли, чтобы отказ настолько разозлил барона, что он захотел позабавиться за мой счёт? Что ж, я слышал и о более изощрённых причудах нашей аристократии, но эта наверняка стала бы последней, о которой ваш покорный слуга узнал бы в жизни. У меня есть, благодаря милости Господа и многолетним тренировкам, некоторые способности во владении оружием и рукопашном бое, но я даже мечтать не мог победить воинов и слуг барона. Или хотя бы убежать от них. Тем более, что в достойном сожаления приступе обжорства я набил брюхо так, что чувствовал, будто нёс перед собой, на поясе, тяжёлый мешок.
Четверо слуг подошло к столу и взялось за углы скатерти. Подхватили всё с грохотом опрокидывающейся посуды. Горы еды, вино из кубков и бокалов смешались друг с другом. Один из дворян вскочил с места и уставился на стягиваемую скатерть, но потом посмотрел на барона и сел под его насмешливым взглядом. Ваш покорный слуга, вообще-то, не знаток этикета, приличий и хороших манер, но завершение пира показалось мне самое меньшее эксцентричным, если не невежливым. Но что поделать, большие феодалы могут себе позволить то, за что малые мира сего ответили бы как за оскорбление.
Теперь на стол въехали прямоугольники, одетые чёрным материалом. Я уже знал, что под покрывалом лежат люди. Трупы людей, как я брал на себя смелость предполагать. Сложно было не разглядеть характерного силуэта, что рисовался под материей.
- Вот десерт, - воскликнул Хаустоффер, а слуги сняли покрывала.
Как я и ожидал, на продолговатых досках лежали мёртвые тела. Слава Богу, это были не близнецы и Смертух, а двое молодых мужчин и темноволосая, красивая женщина. Обнажённые. Пергаментно белые. За исключением ран под сердцем. Удивительно, но в тишине, которая заполнила зал, был слышен только голос менестреля и звуки его лютни. Как видно, его ничего не волновало. Однако, когда я бросил на него взгляд, то увидел, что у него закрыты глаза, и он где-то плывёт на крыльях музыки, не волнуясь о реальном мире.
- Вот это талант, - сказал я.
Мой голос прозвучал громче, чем я хотел, и все, кроме баронессы, посмотрели на меня.
- Менестрель, - объяснил я уже тише. – Разве это не великий талант, оторваться от жизненных неприятностей, взлетая в мире поэзии?
- Неприятности, - медленно повторил барон. – Да, это несомненно неприятное событие. Трупы на пиршественном столе.
Капитан стражи и Кнотте должны были знать, что произойдёт, но четверо гостивших у барона дворян были явно изумлены и потрясены.
- Господин барон соизволит объяснить нам… - начал один из них ледяным тоном.
- Соизволю, - резко оборвал его Хаустоффер. – Магистр Маддердин пытался убедить меня, что вампиров не существует. Вы все, уважаемые господа, прекрасно знаете, что это не так. Поэтому я бы хотел, дабы магистр Инквизиции собственными глазами также убедился в этом. – Исследуйте, господин Маддердин. – Он посмотрел на меня. – Смотрите, оценивайте. Я знаю, что вы увидите: трупы, в которых нет даже грамма крови. Высосаны. До дна.
- Прекрасная демонстрация, уважаемый господин, - сказал я. – И я с удовольствием займусь осмотром. Однако прошу разрешить, чтобы я позвал моих товарищей и велел им принести необходимые инструменты…
- Будет их вскрывать? – спросил с отвращением один из дворян. – Это осквернение…
- Это всего лишь тела, - возразил я. – Они настолько же священны, что и заячий паштет, который вы ели с таким аппетитом.
Барон тихо рассмеялся и поднял руку, велев замолчать дворянину, который готовился к ответному удару.
- Не думаю, чтобы доктора Церкви с вами согласились, но ценю ваш прагматизм , магистр. Делайте то, что считаете нужным. А мы тем временем пройдём в другое место. Может сыграем в кегли, господа? Говорят, при дворе императора это последний крик моды…
Хотя я не знал, что было последним криком моды при императорском дворе, но был уверен, что барон своим десертом удивил бы даже эксцентричное окружение нашего властителя.

***
Я велел слугам принести подсвечники и расставил их, чтобы свет сильным потоком падал на останки. Смертух притащил мой дорожный, деревянный кофр, и я снял с шеи ключик, чтобы открыть замок. Следует признать, что близнецы и Смертух не выказали чрезмерного удивления, видя на пиршественном столе трупы вместо изысканных блюд.
- Остальных, как бы съели, а? – пошутил Первый, и меня ошеломила утончённость его остроты.
В кофре у меня был, как я это называл, походный набор инквизитора. Никогда не знаешь, когда могут пригодиться профессиональные инструменты. И хотя большинство из них служило для проведения допросов, их можно было с успехом использовать при вскрытии тела.
Обследование я начал с женщины и уже первый осмотр подтвердил слова барона. Трупы были обескровлены. Полностью. Я не заметил на них никаких следов насилия, не считая рваной раны тела на уровне груди, пробитых ребёр и пробитого сердца. Удары явно наносились уже после смерти и после вытягивания из трупов крови. Кроме того, у каждого из убитых я нашёл по две дырки за левым ухом. Первые повреждения были явно нанесены сильным ударом острого орудия. Шилом или колышком. Чрезвычайно характерно при всех случаях подозрения на вампиризм. Не раз и не два я видел так обработанные трупы, часто вдобавок с черепами, пробитыми гвоздями, подрезанными сухожилиями ног или с шипами, воткнутыми в подошвы стоп. Все эти увечья должны были удержать предполагаемого вампира от того, дабы не поднимался из могилы и не терзал живых. Что ж, неистощимы запасы воображения плебса…
Однако загадочными были повреждения за ухом. Небольшие, глубокие, будто кто-то вонзил в вены жертвы два узких, длинных острия. Я когда-то уже видел такие раны, любезные мои. И отнюдь это не были зубы вампира. Один преступник использовал хорошо подогнанные челюсти с острыми клыками, чтобы убивать жертвы и выдавать себя за вампира. Жилось ему вполне неплохо, пока не встретил на своём пути одного скромного инквизитора, возможно прискорбным образом лишённого фантазии, и невыразимо далёкого от уверования в плебейские байки.
Преступника разорвали лошадьми на городской рыночной площади, и поверьте мне, он не восстал из мёртвых, хотя личина вампира так въелась ему в кровь, что выл и кричал, когда его подставляли под лучи полуденного солнца.
- Очередной Фогельмайер, - буркнул Смертух, глядя на тела.
Сейчас я вспомнил, что преступника, выдающего себя за вампира, действительно звали Фогельмайер. Я уже упоминал, что у Смертуха необыкновенный талант запоминать имена, даты и содержание разговоров, даже когда они состоялись давным-давно. Что ж, иногда это бывало полезно.
- Нет, Смертух, - сказал я. – Фогельмайер не мог вытянуть всю кровь. И оставлял следы, как на бойне. Здесь кто-то выкачал этих несчастных, и при этом необыкновенно заботливо их обиходил.
- Может барон приказал, это, обмыть трупы? – заметил Первый.
- Скорее, нет, - сказал я, поскольку заметил, что у жертв были запачканные подошвы стоп и следы засохшей грязи между пальцами.
Я услышал скрип дверей и в покои вошёл Кнотте. Улыбнулся издевательски, но несмотря на море выпитых напитков, производил впечатление почти трезвого.
- Начинаете верить? - спросил он.
- Полностью уверен, что здесь рыщет исключительно мерзкий убийца, но по-прежнему не вижу работы для инквизитора. Если господин барон не может справиться сам, смею подсказать, пусть уведомит Разбойную стражу. Кем были эти люди?
- Слугами. – Кнотте пожал плечами и задержал взгляд на женщине. – Её звали Элизабет, - объяснил он. – Какой темперамент, господин Маддердин. Жаль.
- Жаль, - причмокнул Первый.
Я знал, чего ему хочется, но не собирался позволять ему никаких амуров. Домочадцам барона несомненно не понравилось бы подобное отношение к трупу, даже если это был труп служанки. А у Первого была странная симпатия к мёртвым женщинам. Иногда я позволял ему снять напряжение минутой забавы (ибо ведь он никому уже таким образом навредить не мог), но сейчас у меня не было такого намерения.
- Осмотрели что нужно?
- Мало было на что смотреть, - ответил я.
- Тогда господин барон приглашает на разговор. – Дал знак слугам, чтобы убрали трупы со стола.
- Так понимаю, сердца колышками им пробили уже после смерти, не правда ли?
- Правда, правда, - пробормотал он. – Когда мы нашли трупы, у них были только эти два следа на шее и никаких других повреждений.
Я до этого уже думал над этой проблемой. Видите ли, не так легко убить человека, не причиняя никаких ран. Я осмотрел и ощупал черепа жертв, дабы убедиться, не оглушали ли их сильным ударом. Я проверил запястья рук и лодыжки ног, дабы увидеть, не замечу ли следы связывания. Я проверил их шеи, дабы исключить возможность удушения. И ничего. Тогда может их одурманили с помощью яда или напоили? Но следов алкоголя в содержимом желудка не было, а возможности провести анализы на присутствие яда у меня не было. Впрочем не всегда такие анализы удавалось провести, дополнительно учитывая, что я не учёный лекарь, а лишь скромный инквизитор, обладающий некоторыми, нелишними в моей профессии, знаниями об анатомии и физиологии человеческого тела.
- Прошу за мной, - произнёс Кнотте и двинулся в сторону дверей. – Для ваших людей приготовлен ночлег в людской.
Дабы добраться до покоев барона, нам пришлось пройти длинным, узким коридором со стенами из серого камня, а потом открытой галерей, идущей над замковым двором. На плацу горел большой костёр, у которого сидело несколько воинов, на стенах я увидел едва заметные в тусклом свете луны тени стражников. Наконец мы остановились перед дверьми покоев Хаустоффера. В передней дежурило двое лакеев, и один вскочил при виде нас. Постучал во вторую дверь.
- Господин барон любезно приглашает, - объявил он немного погодя.
Мы вошли, и я увидел, что Хаустоффер уже лежит на огромном ложе с балдахином, а на табурете рядом сидит молодой слуга с книгой в руках. Увидев нас, поклонился и тихо вышел.
- Как там, господин Маддердин? Осмотр удался? – заговорил барон, устраиваяс удобнее в постели. – Садитесь.
Мы примостились на табуретах возле резного шкафчика, заполненного хрустальными бокалами, кубками и графинами. Все были инкрустированы золотом, серебром и дорогими камнями. Я рассматривал их если не с восхищением, то самое меньшее с интересом, поскольку так искусно сделанных сосудов не видел даже у Его Преосвященства епископа Хез-хезрона.
- Красиво, не правда ли? – Хаустоффер заметил мой вглдя. – Жаль, что только мастера из Винии знают секрет хрустальных изделий.
- Каждый секрет рано или поздно перестаёт быть секретом, - я позволил себе заметить. – Это лишь вопрос времени, мотивации и денег.
- Несомненно, - признал барон. – Но не будем спорить о хрустале. Вы берёте заказ, господин Маддердин?
- Милостивый государь, - произнёс я. – Признаю, дело таинственное. Но умоляю вашу милость правильно меня понять. Я не наёмный убийца. Убиваю, но лишь при крайней необходимости или самозащите. Могу взяться за выяснение относительно этих убийств и могу схватить преступника. Но я сам решу, является ли им сын вашей милости, и сам решу, должен ли я его убить, или же отдать в руки соответствующих властей.
Он смотрел на меня довольно долго, а потом глубоко вздохнул.
- Я уважаю ваши взгляды, Маддердин, - сказал он. – И я готов согласиться с такой постановкой вопроса. Поэтому перейдём к размеру вашего гонорара.
- В этом смысле отдаюсь на милость господина барона, - ответил я, склонив голову.
- Необыкновенно великодушно. – Неужто я услышал насмешку в его голосе? – Но цену всегда надо установить раньше, чтобы потом не было недоразумений. Если вы уничтожите моего сына, - он на мгновение прервался. – Не только его, но и всех слуг, кто, как и он, является созданиями ночи… И если вы вернёте мир этому дому, исполню любое ваше желание. Одно желание.
- Например сто тысяч крон, - пошутил я.
- Всё, что вы захотите, - серьёзно ответил он. – Разумеется, в рамках здравого смысла. Ибо пожелай вы стать императором или папой, то даже я не мог бы это гарантировать. – На этот раз он позволил себе пошутить.
Может вы меня не поймёте, любезные мои, но я поверил его словам. Кто-то мог бы подумать, что это всего лишь аристократические причуды, брошенные на ветер слова, от которых потом будет легко отказаться, кинув исполнителю заказа кошель золота и неискреннюю улыбку. Я, однако, знал, что Хаустоффер говорит абсолютно серьёзно. Значит, либо выполнение задание казалось ему невозможным, либо он приготовил прелестную ловушку, дабы увенчать финал наших трудов. Ох, остерегайтесь тех, кто обещает слишком много, так как высока вероятность, что в их словах гостит фальшь и что подарок окажется не совсем таким, какой бы вы ожидали!
Но пока я лишь поблагодарил глубоким поклоном, ведь я бы не отважился подвергать сомнению его обещания.
- Кнотте знает всё, что и я, - произнёс он. – Как и Вольфганг. Можете к ним обращаться по любому делу.
Я понял, что это был конец аудиенции, но у меня оставался ещё один вопрос. Не буду спорить, вытекающий исключительно из греховного любопытства.
- Господин барон, не будет ли бестактно, если спрошу о поразительном гербе Хаустофферов? Признаю, что первый раз встречаю кого-то, имеющего в своём гербе змею .
- Ах, наша змея, - рассмеялся он. – Некогда у нас в гербе были змея и голубка, но потом решили, что одной змеи достаточно…
- Змея и голубка, - повторил я. – Не потому ли, что Писание гласит: Вот, Я посылаю вас, как овец среди волков: итак будьте мудры, как змии, и просты, как голуби?
- Именно так, - рассмеялся он ещё раз. – Видишь, Кнотте, как полезно знать Добрую Книгу ? Что-то ещё, господин Маддердин?
- Нет. Покорно благодарю машу милость, - поклонился я.
Что ж, кажется, мой хребет начинал уже привыкать к прямо-таки чрезмерной гибкости. Мы вышли, и Кнотте жестом подозвал лакея с книгой и приказал ему возвращаться в спальню.
- Что хотите знать?
- Прежде всего, известно ли, где находится молодой барон и его слуги?
Он улыбнулся в усы.
- Все хотели бы знать, - сказал. – Не думаете, что знай мы, где они скрываются, то не потребовалось бы вас нанимать?
- А примерно?
- Примерно тоже нет. – Он пожал плечами.

- Не знаю, как я снесу груз вашей помощи, - пробормотал я.
Он резко развернулся ко мне.
- Послушайте-ка, - сказал он, и из его глаз било холодное бешенство. – Этот ублюдок и его слуги кружат в окрестностях. Устраивают засады у замка, на большаке, в лесах. Похищают и убивают людей. Найдите их, чёрт возьми, и уничтожьте!
Он закончил и смотрел на меня с минуту, а потом прикусил ус.
- Сделайте это, - произнёс уже спокойно. – И вам не придётся ни о чём беспокоиться до конца жизни.
Мы вышли на галерею. У огня по-прежнему сидело несколько воинов, но они не пили и даже не разговаривали. Я также заметил, что оружие у них наготове.
- Занимался ли сын барона магией? Еретическими ритуалами? Совершал ли он что-то против нашей святой религии? – тихо спросил я.
- Он ведь вампир, - рявкнул Кнотте, снова разозлившись. – Разве одно это не противоречит основам нашей веры, так не считаете?
Я вздохнул, ибо видел, что для меня это непробиваемая стена.
- Хорошо, - сдался я. – Дайте мне, будьте добры, какую-нибудь вещь, принадлежавшую ему. Но не лишь бы что. Предмет, с которым он действительно был связан. Любимый кошель, нож, шляпа… Что угодно.
Он минуту думал.
- Книга, - произнёс он наконец. – Есть одна книга, которую он часто читал перед сном. Вам хватит?
Должно было хватить, поэтому я попросил, чтобы он нашёл для меня этот том.
- Пришлю его с лакеем, - пообщал он. – А теперь с вашего разрешения, проведу вас в покои, которые определил барон.
Господин Хаустоффер был более чем щедр к гостям. Мало того, что он угостил меня обедом, достойным принца (хотя, как будто, таким образом у него пировали каждый день, но для бедного Мордимера такая роскошь была событием), так ещё и велел приготовить великолепные апартаменты. В первой комнате я увидел резной стол и четыре стула, застеклённый секретер, солидную библиотечку, заполненными переплетёнными в кожу книгами, и встроенная в пол огромная, металлическая чаша. Когда мы входили, слуги как раз галопировали с вёдрами и наполняли её горячей водой.
- Господин барон любит купание, - вздохнул Кнотте, и я услышал в его голосе что-то вроде непонимания такого странного поведения. – Но посмотрите, в этой чаше можно лечь навзничь, как на ложе, а тут у вас такой хитрый крантик, который выпускает воду, когда уже захотите выйти.
- Ха! – сказал я. – Это лучше, чем лрхань или ушат, а?
Я бросил взгляд в откртую дверь второй комнаты, в которой красовалост широкая кровать с бархатным балдахином и поручнями в форме драконьих голов. На занавешенных яркими гобеленами стенах висело несколько сабель с украшенными драгоценными камнями рукоятями. Я подошёл и рассмотрел внимательнее.
- Прекрасная работа, - произнёс я с восхищением и тронул лезвие, которое было словно бритва.
- Прекрасная, - повторил за мной Кнотте. – Никто уже сегодня таких не делает. Разрубает железный брусок как масло.
Мы какое-то время восхищались в молчании этим изделием давних оружейников, за который знаток наверняка заплатил бы в золоте больше, чем весила сама сабля, после чего управляющий вздохнул.
- Спокойной ночи, господин Маддердин, - произнёс он. – Сейчас пришлю вам книгу. Не колеблясь, приказывайте слугам, если вы чего-нибудь возжелаете.
Для начала, конечно, я возжелал искупаться. Ибо у вашего покорного слуги просто неприличная слабость к тому, чтобы отлежаться в горячей воде, натереться щёлоком и даже похлестать себя берёзовыми ветками. Я осознавал, что являюсь диковинкой. В наши тёмные времена, когда к некоторым людям одежда, казалось, прирастала словно вторая кожа, а изредка совершаемое купание (обычно по случаю главнейших церковных праздников) воспринималось ими как незаслуженное наказание.
Тем временем лакей принёс книгу, переплетённую в телячую кожу, и положил том на стол. Однако поработать я не спешил. Я знал, что задание, за которое я взялся, потребует огромных усилий, и одарит меня болью, которая обычному человеку показалась бы невыносимой. Поэтому мне не спешилось выходить из тёплой, чудесной ванны. Ну, в конце концов пришло время выйти из чаши (с минуту я удивлялся тому, как от откручивания золотого крантика, о котором упоминал Кнотте, грязная вода вытекает куда-то вниз), вытерся и засел за книгу.
Том отнюдь не заключал в себе ни еретического, ни отступнического содержания. Он не был учебником тёмной магии или описанием сатанинских ритуалов. Красивые, позолоченные буквы возвещали: «Деяния, приключения и смерть храброго герцога Арчибальда, Теофилом Авианом рассказанные и записанные». Некогда мне случилось прочитать этот рыцарский роман, и действительно, чтение это было захватывающим, при условии, что кого-то увлекали истории любовных интриг, предательств, поединков и битв с язычниками, великанами, драконами и чернокнижниками. Я провёл пальцами по нежной обложке, а потом раскрыл книгу. Я медленно её перелистывал, стараясь одновременно успокоить разум и забыть об окружающем меня мире да сосредоточиться только и исключительно на принадлежащем молодому барону томе.
У каждого предмета есть что-то, что мы называем «характером», что оставляет ему его создатель или человек, близко с ним связанный. Этот характер, эта аура предмета чаще всего едва заметна. Как мерцающий огонёк тоненькой, догорающей свечки. Но чем больше чувств отдано вещи, тем сильнее становится огонёк. Чем больше мощи в обладающем им человеке, тем ярче свет пламени. А если владелец занимался тёмным искусством, то близкая ему вещь будет пропитана зловонием его собственной души.
Конечно, лишь немногие люди в состоянии увидеть ауру предмета, но я, сказать без скромности, принадлежал к кругу избранных, а обучение в Инквизиции усилили мои природные таланты. В полном смирении признаю, что я не обладал большой силой. Но её хватило, чтобы я распознал две вещи. Во-первых, владелец книги был человеком насквозь плохим. Метафизическое зловоние, которое я ощущал, просто убивало. Во-вторых, владелец отдавался прегрешениям, караемым нашей святейшей матерью-Церковью, и которые люди обычно называют чёрной магией или тёмным искусством. Однако это не означало, что он был сильным чернокнижником. Просто потворствовал не тем удовольствиям и прихотям, каким надо. Когда я уже всё это узнал, пришло время молитвы. Ибо только молитва могла довести до цели. Я тяжело вздохнул и преклонил колени с закрытыми глазами.
- Отче наш, сущий на небесах… - начал я.
Я молился и чувствовал, как сила начинает пронизывать всё мое тело. Как пульсирует вместе с сердцем и стучит в венах. Как возносится вокруг, могущественная и непонятная. Несмотря на закрытые глаза, я начинал видеть. Но видеть совершенно иным образом, чем обычные люди. Ибо мои покои были наполнены пульсирующим багрянцем, напоминающим море тёсной крови, а принадлежащая сыну барона книга вдруг стала огромной. Выглядела словно возносящиеся над паркетом и трепещущие крылья тьмы.
- … дай нам силы, дабы мы не прощали должникам нашим, - молился я медленно и торжественно.
Я ждал боли, которая всегда была сестрой молитвы, и боль ударила. Как обычно, этот удар был таранной силы, а мука было просто невероятной. Всё моё тело горело, будто его соткали из чистого, несикажённого страдания. Я вознёсся куда-то под потолок, хотя сложно сказать куда, ибо пропорции, пространство и размеры потеряли своё первоначальное значение. Я видел коленопреклоненного Мордимера с исхудавшим, стянутым болью лицом и длинными, тёмными волосами, спадающими на плечи. Кости его скул, казалось, пробьют натянувшуюся кожу, а из сложенных ладоней, из-под ногтей, вонзённых в живое тело, капала кровь, разбрызгиваясь на паркете огромными фонтанами багрянца. Струйка чёрного дыма всыкользнула из книги и поплыла куда-то в тёмную пустоту. Именно там, в этой пустоте, на самой границе восприятия, клубились существа, бывшие частью тьмы. Я не вглядывался в них, потому что само их присутствие будило ужас.
- Да святится имя Твоё, Да приидет Царствие Твоё… - продолжил я молиться, сначала, и поплыл за этой чёрной струйкой.
Я парил на крыльях боли, который хоть каждую минуту и казался невыносимым, однако каждую минуту усиливался. Я увидел лес, однако состоящий не из деревьев, а из серо-зелёных великанов с растрёпанными шевелюрами и лохматыми бородами. Великаны следили за моим полётом, и их пустые взгляды тянули меня вниз. Я знал, что если упаду между серых суков-плеч, останусь уже там навсегда. Если хоть на минуту прерву молитву, мой полёт закончится среди эти враждебных гигантов.
- Отче наш… - стонал я, а где-то далеко видел пульсирующего кровью, болью и страхом маленького Мордимера.
Я увидел реку, а скорей лежащего под землёй колосса, из глаз, ноздрей и ушей которого извергалось голубое свечение, вьющееся потом словно лента.
- Да приидет Царствие Твоё…
За этой лентой я увидел скорченных гигантов, которые опираясь коленами и локтями, глубоко вросли в самое ядро Земли. В их каменных глазах застыло полное равнодушие.
Боль была такой сильной, что становилась тошнотворной, непонятной сладостью, парализующей движения и мысли. Я молился, ибо в молитве была единственная надежда, но каждое слово только усиливало муку. Но наконец я увидел, куда ведёт струйка, идущая из книги. Она пропадала внутри белойго ящера, чьё туловище выступало над поверхностью земли, а открытая пасть поднималась к мрачной пустоте, будто питалась ею и пила из неё.
Мне пришлось повернуть. Я увидел достаточно много и знал, что больше не выдержу непрекращающейся муки. Обратный путь был таким быстрым, будто я стёк по лезвию молнии. Какой-то миг я видел застывшего в страдании Мордимера, а сразу потом сказал «Аминь» и рухнул на пол, болезненно ударившись лбом о паркет. Мои ладони дрожали будто в лихорадке. Кожа на тыльной стороне ладони у меня была перепахана собственными ногтями, но на полу застыло всего лишь несколько капель рыжых пятнышек крови. Мне стало дурно и меня вырвало. Я с трудом вполз на кровать и там почти мгновенно заснул, с зажатым между коленями подбородком.

Я открыл ставни и посмотрел через закрывающий окно промасленный пергамент. Что ж, никто не может быть настолько богатым или настолько нерасчётливым, чтобы стеклить окна во всех покоях. Как видно, даже любовь барона Хаустоффера к удобствам и комфорту имела свои границы. Я открыл окно настежь и глубоко вдохнул свежего, утреннего воздуха. Я был истерзан переживаниями прошедшей ночи, меня тошнило, как после сильного перепоя, и у меня кружилась голова. Хуже того, всё тело казалось чужим. Как будто кто-то другой управлял моими движениями и тянул за шнурок, когда я должен был поднять руку или подвигать головой. А когда я шёл, то чувствовал, будто ступаю не по твёрдому паркету, а парю над его поверхностью. Конечно, я уже был привычен к такого рода проявлениям, поскольку подобные вещи случались со мной чаще, чем мне бы этого хотелось. Но такова была цена, которую мне приходилось платить за милость Господа, и ничего иного сделать было нельзя, кроме как принять эту цену. С минуту я постоял у окна, глубоко дыша, а потом поплёлся к двери. В коридоре, на скамье, сидел лакей. Он вскочил, увидев меня. - Чем могу служить, вельможный господин? - поспешно спросил. - Завтраком, - ответил я. – И бутылкой вина. Когда мне принесли еду, я заставил себя её съесть, хотя один запах вызывал у меня приступы тошноты. Запил я лёгким, кисловатым вином, и мне стало несколько лучше. - Где мои спутники? – спросил я слугу. - Проведу вельможного господина, - ответил тот. Смертуха и близнецов я нашёл на замковом дворе, где они развлекались стрельбой из арбалета в деревянный манекен. Вокруг них собралось несколько оружных барона, громко комментирующих выстрелы близнецов. Ибо выстрелы эти всегда были смертельно точными. - Левый глаз, - объявил Первый, и болт со стуком воткнулся точно в красное пятнышко краски, нарисованное на голове манекена. - Правый глаз, - сказал Второй, и результат его выстрела был таким же впечатляющим. - Сердце, - буркнул Смертух, и снаряд, мелькнув в воздухе, отколол щепки с левого плеча. - Твою мать, - рявкнул Смертух и обвёл взглядом окружающих его людей, надеясь, что вдруг высмотрит на чьём-нибудь лице тень улыбки. - Браво, - сказал я и лениво похлопал. Он обернулся ко мне, и улыбка осветила его лицо. Я заметил, что двое оружных барона в этот момент отвели взгляд. - Мордимер, ты соня, - сказал он тепло, а я лишь выругался про себя. Вот так, бедный Мордимер, - подумал я. – Ты тут надрываешься за всех, мучаешься и чувствуешь, будто тебя перелицевали, а твои глупые сотоварищи не в состоянии ни понять твоих усилий, ни оценить. - Готовьтесь в дорогу, - приказал я. – Поедем на рекогносцировку. Смертух уставился на меня. - На разведку, - вздохнул я. Я обернулся к слуге, который меня сюда провёл. - Пусть приготовят нам лошадей, - приказал я. – Восемь хорошо просмолённых факелов и несколько десятков футов крепкой верёвки. - Сию минуту, господин. – Он быстрым шагом ушёл в сторону конюшни. - Кому-нибудь пустим кровь? – заговорил Второй. - Надеюсь, нет, - возразил я. – Хочу только осмотреться по округе. - Осмотреться, - загоготал Первый, будто сказанное мной было шуткой. Мы медленно подошли к конюшне, где слуги подтягивали коням подпруги. Рядом стоял командир замковой стражи, бледный после вчерашнего перепоя и с помутневшими от недосыпа глазами. - Здравствуйте, господин Маддердин, - сказал он. – Распоряжением господина барона я поеду с вами. - Польщён, - ответил я. Я полагал, что нет смысла выражать своё недовольство, ибо Хаустоффером дело было уже решено. Впрочем, я и так собирался взять в проводники кого-то знающего окрестности, поэтому может и к лучшему, что им будет опытный солдат, а не мужик, который скроется при первых признаках опасности. Мы выехали из замковых ворот. Я плечом к плечу с Вольфгангом, а Смертух, близнецы и оруженосец командира стражи в нескольких шагах за нами. Я заметил, что с момента, как оруженосец увидел лицо и улыбку Смертуха, глаза его были расширены от ужаса, и он старался держаться от него подальше. - Куда едем? – спросил Вольфганг. - За лесом находится река, и ещё за ним гряда холмов, пересечённая ущельями. Дальше высятся известковые скалы. Вы знаете, о чём я говорю? - Да, - ответил он. – Меня только удивляет, что вы так хорошо знаете окрестности… - Лишь поверхностно, - возразил я, поскольку не намеревался вдаваться в то, каким образом я ознакомился с владениями Хаустоффера. – Но скажите мне, есть ли там гроты? - Есть ли там гроты? – рассмеялся он. – Магистр Маддердин, там десятки ям, гротов и пещер. Кажется, при прежнем владельце там пряталось взбунтовавшееся мужичьё. - Справился? - Немного он, немного морозная зима и голод, – ответил Вольфганг. Я заметил, что он посерьёзнел, - думаете, что именно там… - Может быть, - я пожал плечами. – В общем, место кажется подходящим, правда? - Правда, - поддакнул он, - хотя, если оглядеться, то много в этой округе укромных мест. - Например? - Руины старого храма на холме. Никто до сих пор не исследовал тянущихся под ним подземелий. В смысле, есть ли вообще подземелья, ибо это тоже неизвестно, – произнёс он. - Далее, гроты под Чёртовой Расселиной… - Это что? – оборвал я его. - Водопад, - объяснил он. – Ещё дальше, Водяникова Топь. Туда даже здешние смолокуры не заходят. В этих местах, если только их знаешь, можно спрятать даже армию. - Господин барон наверное мог выбрать владения получше, - заметил я. – С таким богатством. Он ничего не ответил, и я не ждал от него ответа. Тем не менее, вне всякого сомнения мне было чему удивляться. Вот магнат, располагающий на мой неискушённый взгляд огромным состоянием, покупает замок, стоящий среди диких лесов и болот. Будто бы с богатыми деревнями, но зато населёнными не слишком покорными жителями. Почему он не выбрал спокойные, плодородные земли недалеко от Хеза? Или залитые солнечным светом равнины в окрестностях Тириана? Что привлекло его в эти дикие края? Может желание не бросаться людям в глаза? Впрочем, ничего удивительного, раз у него был сын, имеющий пристрастие притворяться вампиром, а вдобавок занимающийся тёмным искусством. Уже на следующий день, после молитвы, я подумал, а не надо ли мне сообщить обо всём деле Его Преосвященству епископу и ждать инквизиторов, которых бы он неминуемо прислал мне на помощь. Но сложность состояла в том, что прежде чем сообщение достигло бы Хеза и прежде чем прислали бы надлежащий отряд, прошло бы самое меньшее три недели. Также оставался небольшой допуск для ошибки, которую я мог совершить . К сожалению, Мордимер Маддердин человек небезгрешный, и иногда даже искренняя, горячая молитва может не принести успеха или завести на ложный путь. Мне даже думать не хотелось о том, что бы я услышал от епископа, окажись, что потревожил Инквизицию напрасно. А если бы ещё донеслись вести о том, что я дал себя обмануть байкам о вампирах (а я мог быть уверенным, что добрые языки разнесли бы эту историю), то, несомненно, моя лицензия повисла бы на волоске. Ну, и кроме того, я был уверен, что барона шумиха бы не обрадовала. Конечно, это бы означало конец оплате, которая вашему покорному слуге была очень нужна, поскольку запасы серебра в моём кошеле кончались с удивительно большой и пугающей скоростью. День был прекрасным, небо безоблачным, а окрестности живописными. Мы ехали шагом лесными тропами, а солнце просвечивало через густой купол листвы. За спиной я слышал приглушённый разговор и время от времени бульканье, поскольку ребята подкреплялись винцом, выманенным из подвалов барона. В конце концов я не выдержал и тоже откупорил бурдюк. Подал его Вольфгангу, а он посмотрел так, будто бурдюк мог его укусить, тихо вздохнул, перекрестился и мощно глотнул. И сразу повеселел, а его щёки порозовели. - Ведь вы знаете средство против вампиров, магистр? – спросил он. - Кол в сердце, - отозвался сзади Смертух. - Серебро, - подсказал Первый. - Святые, как бы, мощи, - пробормотал Второй. - Вот видите, - улыбнулся я. – Мы приготовились. - Издеваетесь, - пробормотал он недовольно. Мы подъехали к крутому, болотистому берегу, заросшему высокой травой и кустами. - Брод в миле отсюда, - объяснил Вольфганг. И действительно, вскоре мы увидели широкую, песчаную отмель. Вода в реке была почти прозрачной и настолько неглубокой, что я видел дно и лежащие на нём большие, белые камни. Перед нами тяжело плеснуло что-то необыкновенно большое. - Выдра, - сказал Первый и прицелился из арбалета. - Оставь, - приказал я, схватив его за руку.

Я не люблю убийства без причины, только для потакания звериным инстинктам. Даже когда речь идёт лишь о неразумных животных. У них тоже есть право на жизнь. Тем более что если Первый на самом деле углядел выдру, то у неё наверняка как раз были маленькие… - Мордимер, какое у тебя, как бы, чувствительное сердечко, - подшутил Второй. Я обернулся и посмотрел на него. Он, похоже, увидел в моих глазах что-то такое, ибо быстро отвёл взгляд. Что ж, надо признать, ребят я выдрессировал, но у меня никогда не было и тени сомнения, что они подобны диким псам. Достаточно спустить их с цепи, достаточно убрать с их глаз кнут, и бросятся кусать. Не меня, или по крайней мере, в начале не меня, но могли бы доставить хлопот. Поэтому их следовало держать в строгости, даже если речь шла о мелочах. Для того, чтобы они без колебаний исполняли приказы, когда дойдёт до серьёзных решений. Преодолев брод, мы въехали в сосновый лес. Потом сосны сменились берёзами, ольхой и тополями, а копыта наших лошадей утопали в зелёном покрове мха и брели средь высоких папоротников. Я слышал щебетание птиц, и как минимум двое дятлов неутомимо обстукивало ближайший пень. Ах, эти идиллические виды и идиллические голоса! Ничего, кроме как развалиться на траве с бутылягой вина в руке и охочей девушкой под боком. Жаль только, бедный Мордимер – подумал я, - что у тебя нет времени на отдых, поскольку всю свою жизнь ты посвятил преследованию плохих людей. Я глубоко вздохнул и посмотрел в небо. Явственно увидел, что его затягивали чёрные тучи. Первая капля дождя капнула мне на щёку. В этот момент мы взбирались узкой просекой по склону одного из холмов. - Темнеет, - осторожно заметил командир стражников. В его словах было некоторое преувеличение, ибо от захода солнца нас отделяло ещё немало часов. Но действительно, мир посерел, поскольку небо затянуло плотным слоем клубящихся, грозовых туч. Также стало парко, и, вдыхая, я чувствовал, будто мне кто-то заталкивает в лёгкие мокрую тряпку. Мы въехали на облысевшую вершину холма. Перед нами раскинулась пологая равнина, а ещё дальше белые вершины, отвесные стены и обрывы известковых скал. Именно это место я увидел во время вчерашней, болезненной молитвы. С расстояния мы не видели отверстий гротов и пещер, но я был уверен, что как раз в известковых холмах полно выдолбленных в камне естественных укрытий. - Ну, мы на месте, - заявил Вольфганг, как бы подтвердив справедливость моих рассуждений. Потом он осмотрелся изучающе и покачал головой. - Тут и год можно потратить на поиски, - сказал он. У Смертуха и близнецов также были не самые счастливые лица. Им не улыбалось взбираться по известковым, хрупким скалам и проверять гроты, стены которых грозили обрушиться в любой момент. Вот только я знал, что нам не придётся искать наощупь, что действительно заняло бы на многие дни целую армию. Несмотря на то, что становилось всё темнее, я заметил скалу, форма которой напоминала поднятую в небо морду ящера. Это как раз её я увидел во время моего молитвенного путешествия. И, если только видения меня не обманули, именно под ней или в ней мы найдём укрытие преступника. Теперь мне надо было убедиться в справедливости моих подозрений. Я не собирался глубоко забираться в гроты, предоставив врагу воевать на его территории. Тем более что я располагал крайне ограниченными силами. Но даже самый осторожный человек должен оставлять следы стоянки. Остатки еды, кострища, шкуры ободранных животных или рыбные кости. Не говоря уже об отпечатках лошадиных подков, шерсти или обрывках материи с одежды, оставленных на ветках кустов. Следовало лишь иметь зоркий глаз, а в этом случае я мог рассчитывать на близнецов. Известковая скала издалека казалась намного меньшей, чем была в действительности. Лишь когда мы остановились у её подножья, я увидел, что нас ждёт весьма крепкий орешек. Я видел широкие трещины в камне, которые несомненно были входами в гроты. Но эти трещины находились примерно в ста, ста двадцати футах от земли. Хватит, чтобы падая, прочитать короткую молитву. На вершину скалы – морда и хребет ящера – можно было добраться идущим дугообразно склоном, но оттуда в свою очередь надо было бы спуститься по канату где-то на двести футов, чтобы попасть в расщелины. - Проверьте, сколько у нас каната, - приказал я. Парни соскочили с сёдел, вынули из вьюков верёвки и размотали их. Они ссорились какое-то время, пока наконец Смертух не оттолкнул близнецов и не начал отмерять длину шагами. - На глаз, сто двадцать, - сказал он, кривясь, ибо знал, что верёвки не хватит, чтобы спуститься с вершины. - Ну, сынок. – Я посмотрел на Второго, а потом показал взглядом в сторону скальных расщелин. – Но-о, наверх! Близнец уставился на меня, будто я с луны свалился. Но, во-первых, я уже успел внимательно изучить скалу, а во-вторых, я знал способности Второго. Скала была неровной, отмеченной выступами и узкими дорожками, полной дыр. На каждом метре можно было найти место, чтобы опереться ногой или вцепиться пальцами. А Второй, о чём я прекрасно знал, был ловким словно кот. Я не раз уже видел его в действии и надеялся, что сейчас он снова покажет себя с лучшей стороны. - А если я, как бы, упаду? – угрюмо спросил он. - Будем тебя, как бы, ловить, - пошутил я и подмигнул ему. Он сплюнул себе под ноги и долго втирал плевок в камни. - Получишь двойную долю, - искушал я его. – И советую тебе быстрее идти. – Я посмотрел на небо. – Ибо сейчас как ливанёт… Второй тяжело вздохнул и начал раздеваться. В конце концов он остался в одной рубахе, сапогах и перчатках. Опоясался верёвкой. Вольфганг смотрел на него с изумлением, а потом повёл взглядом по скале. - Справится? – прошептал он. – По отвесной стене? Стена была не совсем отвесной, но я понимал опасения командира стражи. Обычный человек наверняка сорвался бы вниз через несколько метров. Но у близнецов были поистине цирковые способности, а Второй ловкостью даже превосходил брата. Я задумался, а что, если бы мне пришлось карабкаться, и решил, что предпочёл бы не пробовать. Тем более что дождь становился сильнее, а во время подъёма нет ничего страшнее, чем выскальзывающие из-под пальцев камни. Но что поделаешь: мы всю жизнь рискуем.

Второй подошёл к скале и прошёлся вдоль неё с поднятой головой. Высматривал место получше, чтобы начать подъём, и наконец нашёл его. Вцепился пальцами левой руки в известковый выступ и подтянулся, одновременно впихивая правую ногу в едва заметную щель. Потом нашел опору для правой руки, выгнулся, подтянулся и вот он уже над нашими головами. Не сказать, что путь давался ему легко, но я не собирался его подгонять. Второй сам прекрасно знал, в каком темпе ему подниматься. Иногда он подолгу висел, прижавшись к скале и крутя головой туда-сюда, высматривая лучшее место. Иногда пробовал, выдержит ли каменный выступ его вес. Два раза из-под его ног летели известковые осколки, и в эти моменты оруженосец Вольфганга вскрикивал от страха. Я только поглядывал с беспокойством в небо, поскольку дождь становился всё сильнее. Первый с угрюмым лицом наблюдал за усилиями брата. Я задумался, что бы он сделал, если бы Второй отвалился от стены и сломал себе шею. Напился бы с горя? Захотел бы убить меня в акте бессмысленной злобы и отчаяния? Оставил бы меня и Смертуха, после чего пропал бы куда-то, чтобы служить кому-то другому? Пожал бы плечами и посчитал бы случай наказанием Божьим? Честно вам признаюсь, любезные мои, я понятия не имел. Между близнецами существовал некий вид мистической связи (в обычном смысле этого слова, поскольку в этом, конечно, не было и следа тёмного искусства), много похожего, но и много различного. Временами мне казалось очевидным, что у них взаимная нелюбовь, а иной раз я опять был уверен, что они один за другого прыгнут в огонь. Долго продолжалось, прежде чем Второй добрался до расщелины. Но добился своего. Он надолго пропал в скальной расселине, но потом мы увидели, как он выставляет голову наружу. Кинул вниз верёвку, которая окончилась примерно на уровне моего лица. - Мог хотя бы наделать узлов, - буркнул Вольфганг. - Ничего. – Я махнул рукой. – Поднимусь только я. Осмотрюсь, что и как, а потом вернёмся. Вы же не думаете, что мы впятером нападём на вашего молодого барона в месте, которое он знает как собственный карман? Я крепко взялся за конец верёвки и дёрнул её несколько раз. Потом схватил её, повис всем весом и раскачался. Узел, сделанный Вторым где-то там наверху, держал хорошо, поэтому я перекрестился и стал взбираться. Не могу сказать, что мне легко пошло, ибо я ни такой лёгкий, ни такой ловкий, как близнецы. Однако в конце концов я влез в расселину, в которой сидел Второй, с удобством прислонившийся к известковой стене, и ковырял в зубах палочкой. - О, Мордимер, - сказал он, а я упал и стал дышать, будто выброшенная на берег рыба. - Эй, там! – крикнул вниз близнец. – Привяжите нам факелы к верёвке! - Немного тише! – Я дёрнул его за плечо, потому что крик разнёсся эхом по гроту. Мы сидели в небольшой пещерке, я в полумраке видел спускающийся в темноту узкий проход. Там было немного места, но низко склонившийся человек мог пройти свободно. Однако я пока не замечал никаких следов человеческого присутствия, хотя смотрел усердно. Впрочем, скоро я мог приглядеться ещё внимательнее, поскольку мы высекали огонь и зажигали два факела. - И что? – Второй подбородком показал на узкий коридор. – Идём, как бы? Я стрельнул слюной сквозь зубы и заглянул в мрак, выставляя факел перед собой. И всё равно видел немного. Я колебался. Поход внутрь известковой пещеры мог быть опасным не столько по причине подстерегающих врагов (ибо в их присутствии я вовсе не был уверен). Мне не улыбалось навсегда остаться на дне подземного лабиринта, а я знал, что для этого достаточного одного неосторожного шага или даже случайно отколовшегося от пола камня. Второй нетерпеливо постучал костяшками пальцев в стену. - Ну, или туда, или обратно, - подгоняя, пробормотал он. Я прекрасно мог обойтись без его мудрого и ой как продуманного совета. Я слегка пожал плечами. - Пройдём пару шагов, - решил я. – Но осторожненько, близнец, будто идёшь по стеклу. - А я что, как бы, ребёнок? – надулся он и первым погрузился во мрак. Я последовал за ним, старясь держаться поближе. Правда, близнец, как на мой вкус, шёл несколько быстро, но я знал, что он при этом не менее осторожен. В конце концов, его во многом можно было упрекнуть, но не в том, что он не уважал собственной жизни. - Охо-хо, - сказал он. - Что там? - Смотри. – В трепещущем свете факела я увидел, как он вытянутой рукой показывает на скалу. Я последовал взглядом за его пальцем. - Закопчённые, - сказал я. - Ну да, закопчённые. Кто-то долго тут стоял, пламя даже оставило след на скале. - Вольфганг говорил, что пещера раньше использовалась взбунтовавшимся мужичьём. Может это ещё от них следы? - А я знаю? – задумался он. – Нет, Мордимер. Это свежатина. - Поищем ещё чего-нибудь, - решил я. И тогда я услышал шум. Так, будто кто-то сделал неосторожный шаг и теперь старался аккуратнее поставить ногу. Вот только, звук донёсся с места, которое было ни перед нами, ни за нами, а над нами. Я вытянул факел, но конечно ничего не увидел. Или, может, кто-то таился на скальной полке, на чём-то вроде естественного, известкового балкона, и видел нас как на ладони, ведь мы сами ему светили? - Отступаем, близнец! – прошипел я. – Скорей! Второму этого не надо было повторять дважды. Он крутанулся как волчок, скользнул мимо меня и помчался в сторону выхода из пещеры. Я последовал за ним как мог быстро. Но уже упоминал, что я ни настолько ловкий, ни настолько быстрый, как близнецы. Хотя я предусмотрительно отбросил за себя факел, чтобы не становиться лёгкой целью, однако кто-то попал в меня. Почувствовал сильный удар по ногам, шнур оплёл мои лодыжки, и я растянулся на земле. Сразу после этого я услышал, как кто-то спрыгивает и бежит ко мне. Я перекатился на бок, но сначала что-то вдарило в стену рядом со мной, а во второй раз, увы, это самое что-то вдарило мне прямо по голове. Ну и на этом закончилась безопасная рекогносцировка Мордимера.

*** Не знаю почему, но баронета я представлял молодым, высоким человеком, с чёрными волосами, проницательными, тёмными глазами, орлиным носом, выступающими скулами и смуглой кожей. Его образ был так точно нарисован под моими веками, что я очень удивился, когда воображение встретилось с реальностью. Ибо на самом деле сын барон Хаустоффера был невысоким человечком с волосами цвета грязного льна, вдобавок слишком длинными, а взамен за это сильно поредевшими. Его лицо было покрыто налившимися гноем прыщами, а нос был отмечен сине-красными кровоподтёками от лопнувших сосудов. И ему было не двадцать с чем-то лет, а по крайней мере пятьдесят. К этому солидный живот и лежащее на шее горло. Всё это свидетельствовало о пристрастии к вредной пище и большому количеству крепких напитков. - Папочкин инквизитор, - прохрипел он с довольной усмешкой. Зубы у него были все, но так расставленные, что между любыми двумя я видел широкую щель. Я кивнул ему вежливо, а скорее хотел кивнуть, поскольку меня связали столь крепко, что и вздрогнуть не очень мог. Во всяком случае, мне удалось слегка двинуть шеей. - Свет, - рявкнул он куда-то за себя, и я тотчас увидел его спутников, сносящих факелы. Только тогда я заметил в центре пещеры углубление в скале, что-то вроде неглубокого, но просторного бассейна. Стенки и дно его были отмечены коричневыми потёками. Я уже знал, откуда доносится запах застарелой крови, который я почувствовал раньше. На краю бассейна стояла статуэтка высотой в локоть из чёрного камня, и мне казалось, что она смотрит прямо на меня глазами, сделанными из немалой величины рубинов. На чёрном камне я тоже видел следы потёков. - Выходит, это ты вампир, - сказал я. – А скорее, как вижу, пытаешься им стать. Он потёр нос кончиками пальцев и всмотрелся в меня с нездоровым интересом. У меня было стойкое впечатление, что он думает, сколько крови сможет из меня выкачать. Но может это только моё больное воображение подсказывало мне такие образы. - Это правда, - признал он и приблизился на несколько шагов. – Как только проведу до конца ритуал, мой дорогой инквизитор, смогу сказать о тебе: кто ест от тела моего и пьёт кровь мою, у того жизнь вечная , - засмеялся он и подмигнул ей. - Богохульствуешь, - сказал я. - Я привык. – Он легкомысленно махнул рукой. – Значит папочка велел тебе убить меня, так ведь? Знаешь почему, милый мальчик? Я уже не мальчик и равно никогда не старался быть милым, но понимал, что у молодого барона именно такая, а не иная манера выражения. Поэтому я решил, что, находясь в моём положении, лучше замечания ему не делать. - Господин баронет наверняка соизволит просветить меня, - сказал я вежливым тоном. - Ну конечно, соизволю! Папуле пришлось когда-то дать торжественное обещание, что ни он, ни его люди никоим образом не причинят вреда мне или кому-то из моих. А папуля такой, какой есть, но клятвы соблюдает, - вздохнул он несколько театрально. – Жаль, я тогда не подумал, что он наймёт себе инквизитора. Ха! Инквизитора! Папуля! – Явно вся ситуация его не только удивляла, но также забавляла. Меня как бы меньше. - Что ж, иногда поворот дела удивляет нас всех, - констатировал я. - Точно, - засмеялся он. – Тем более что мы проведём ритуал крови с тобой в главной роли! - Господин Хаустоффер, - сказал я и глубоко вздохнул, поскольку готовился к длинной речи. – Поверьте мне, ритуал крови это всего лишь пустой вымысел. Я прекрасно знаю, в чём он заключается, поскольку его описал безумный еретик и колдун Максенций из Пелазии. Но - прошу мне поверить - кроме как опившись кровью и вымазавшись ею с головы до ног, вы ничего более не достигнете… - Ты читал Максенция? – он внимательно посмотрел на меня. - Инквизиторы должны знать еретические книги, они также должны в достаточной мере познать мрачное искусство, дабы понимать, с кем имеют дело, - объяснил я. - Тёмное искусство. – Он облизал губы бледным языком, будто само произнесение этих слов доставляло ему удовольствие. – Как же вы это называете… А ведь это врата настоящего рая на земле, солнце, сияющее среди глубочайшей темноты Христосова мира. Надежда на вечную жизнь, на забвение тревоги покаяния, страха перед совестью, огня чистилища и ада. Не понимаешь этого, инквизитор? – Он посмотрел на меня почти с жалостью. - Со всем уважением, ваша милость, - сказал я. – Но этот ритуал просто не работает. Максенций всё придумал, и да поверит мне ваша милость: у него было богатое воображение. - Но я тебе не верю, - рявкнул он, в бешенстве моргая водянистыми глазками. - Мне ведома правда, - сказал я тихо. – Трактат Максцения был намеренно подделан, но некоторые инквизиторы узнали подлинный ход ритуала и научились правильно произносить заклятия. - Ч-что такое? – Он подскочил ко мне и впился пальцами в моё плечо. – Ты говоришь правду? Правду? Лицо барона оказалось прямо перед моим. Из его рта несло зловонием сгнившей крови. Я с трудом выдержал, впрочем, и так не имея возможности отвернуть голову. - Да, уважаемый господин, - ответил я. – Хочу купить себе жизнь. Он отпустил моё плечо и отступил на шаг. - А может мне не надо ничего покупать? – Он гнусно улыбнулся. – Может я сам себе возьму, что захочу? Ибо как, скажем, к примеру, инквизиторы переносят прижигание огнём? Или вырывание зубов и ногтей? Или протыкание яичек раскалённым прутом? А? - Неблестяще, - рассмеялся я, и мой смех явно его удивил. Неужто он думал, что я начну голосить, плакать и молить о пощаде? – Но хотел бы заметить, уважаемый господин, что одурманенный болью и уверенный в неизбежной смерти инквизитор может совершить необратимую ошибку. Ошибку, которая даже может повлечь за собой смерть во время проведения ритуала. - А если… - Он снова приблизился, и я снова почувствовал это зловоние сгнившей крови. – Если я сначала прикажу провести обряд над кем-нибудь из моих придворных и только потом, когда удастся, соглашусь повторить это на себе? - Это хорошо иметь к кому-то такое глубокое доверие, чтобы верить, что получив силу и бессмертие вампира, он не пойдёт против тебя, - сказал я с задумчивостью в голосе. Он прикусил губу и, минуту помолчав, отступил на шаг. - Я доверяю своим людям, - объявил он. – Но именно я должен рискнуть. - Не будет никакого риска, - уверил я. – А если ритуал не получится, то мы его просто повторим. Однако, да простит ваша милость, но чтобы провести всё как полагается, я не могу быть связанным как колода… - Я слышал, что инквизиторы это грозные люди, - угрюмо произнёс он. – И опасно иметь их врагами. Разве что они связаны и обезоружены. - Именно так о нас говорят, - я позволил себе улыбку. – Не думает же ваша милость, что я обладаю какими-то сверхчеловеческими способностями? Если бы так было, то в конце концов я не дал бы себя оглушить, связать и мне не пришлось бы вести переговоры о жизни. - И не влез бы в наше укрытие с самой сложной стороны, - улыбнулся он. – А просто поискал бы более удобный вход на той стороне скал. Он долго смотрел на меня, а у меня было время задуматься над собственной глупостью, а скорее над доверием молитвенному видению, которое и привело меня к укрытию баронета кратчайшим путём, что не означало самым верным. - Что ж… - Хаустоффер явно продолжал обдумывать и перебирал пальцами, будто безустанно пересчитывая, точно ли у него их десять? - Эрнест, - рявкнул он в результате назад, и я понял, что он принял решение. – Поставь людей полукругом, пусть зарядят арбалеты и следят за инквизитором. - Так точно! – Головорез в кожаных, поношенных доспехах начал расставлять оружных. Заодно разожгли больше факелов, и в пещере стало действительно светло. - Развяжите его, - приказал баронет, глядя на меня, и отступил на несколько шагов. Кто-то сзади перерезал мои узы. Я медленно поднял руки и начал растирать запястья. - Девицы понадобятся? – спросил с явным интересом в голосе молодой Хаустоффер. - А у господина барона есть кого предложить? – учтиво спросил я. - А есть! – Он хлопнул себя по бёдрам явно довольный. – Деревенские девахи, но молодые и нетронутые. - Пожалуйста, велите их привести. Он распорядился, и вскоре его люди приволокли к этому алтарю-неалтарю двух потрёпанных и очень молодых девушек. Были настолько одуревшими и напуганными, что ни вырывались, ни кричали. Только у одной из них слёзы ручьём бежали по измазанному грязью лицу. Мне эти девушки были совсем не нужны, и я надеялся, что мне не придётся их убивать. Но чем больше в этой пещере будет пребывать людей, тем лучше для меня. Особенно, когда начнётся переполох. Ибо я всё время рассчитывал, что мне не придётся прибегать к крайностям и решаться на исход, который был опасным и для меня самого. Я надеялся, что мне удастся выбраться из передряги с помощью смекалки и мышечной силы, а не обращаясь к сверхъестественному. - Серебряным серпом господин барон, как полагаю, запасся? - Правильно полагаешь, - ответил он, а один из его оружных подал ему предмет, завёрнутый в промасленную тряпку. Хаустоффер осторожно развернул тряпку, и я увидел серебряный серп с деревянной, правильной формы и отполированной рукоятью. Так на глаз, он был просто нечеловечески тупым, и перерезание им горла могло оказаться не особенно приятным как для того, кто резал, так и для того, кого резали (хотя, несомненно, по разным причинам). - Но пока мне нужна ваша кровь, барон, - сказал я мягким тоном и увидел, что Хаустоффер бледнеет. - Моя-я? – произнёс, заикаясь, он. - Дабы начертить защитную пентаграмму, в центре которой ваша вельможность встанет, - объяснил я. – Я не могу в этих целях использовать кровь кого-то другого. - Ага, - сказал он и нехотя завернул рукав куртки. – Сколько этой крови тебе надо? - Немного.

Довольно долго продолжалось, прежде чем в глиняную миску мы нацедили (а точнее Хаустоффер нацедил, поскольку он не был настолько глуп, чтобы вручить мне нож, или даже дать мне приблизиться больше чем на пять-шесть шагов) достаточное количество крови. Один из оружных подал мне миску, а я нарисовал пальцем на камнях окружность, в которую вписал пятиконечную звезду. Между лучами звезды я нацарапал символы, которые могли сойти за магические иероглифы. Особенно мне понравился тот, что напоминал меч на четырёх лапках. - Изволит ли господин барон встать в центр? – спросил я. - Изволю, - ответил он. – Но ты отойди туда, - приказал. – Ещё, ещё, - он понукал меня, пока я не упёрся спиной в стену. С горечью должен признать, что четверо оружных всё время держали меня под прицелом. А Мордимер Маддердин может человек и тренированный в рукопашном бое, но он ещё не овладел несомненно захватывающим искусством танца между стрелами. Хаустофер встал в кровавом круге. - Уважаемый господин, - произнёс я. – Прежде чем мы приступим собственно к ритуалу, до принесения в жертву девиц, омовения в крови и пития этой животворной жидкости, прежде чем мы начнём магические заклятия, ты должен раз и навсегда отречься от Бога и Ангелов. Когда я договаривал эти слова, то увидел лёгкое беспокойство среди солдат барона. - У Максенция ничего такого не было. – Нахмурил брови Хаустоффер. - Именно, - поддакнул я, подчеркивая. – Как можно обрести присущую только Богу и Ангелам вечность, прежде не отрекшись от них? Ведь это они сделали нас смертными… - Буду бессмертным? Точно? - Всегда есть ограничения, вельможный господин, - я намеревался усложнять, потому что всё тогда выходило правдоподобнее. – Тебя можно будет убить огнём или вбивая в твоё сердце кол. Ты также будешь чувствовать страх и отвращение от священных символов. Он скривился. - А полёт? - Как на крыльях орла. - Обращение в туман? - Потребует некоторой практики. - Что с отражением в зеркале? - Мне жаль. – Я развёл руками. – Сегодня у барона есть возможность увидеть свой облик в последний раз. Это его, похоже, наконец убедило. - Что мне говорить? – спросил он не очень уверенным голосом. - Хорошо. Начнём. Буду господину барону задавать вопросы, а ваша вельможность ответит на них полными предложениями, с беспредельной яростью, страстью и чувством. - С яростью, страстью и чувством, - повторил он. – Беспредельной… - От кого господин барон отрекается? - Отрекаюсь от, - начал он. – Бога? – Он посмотрел на меня вопросительно, а я кивнул. - И? - Ангелов? – подсказал я. Я снова согласно склонил голову. - А теперь громко и полным предложением! – приказал я. - Отрекаюсь от Бога и Ангелов! – рявкнул он, а несколько из его людей нервно осмотрелось вокруг. К сожалению, арбалетчики по-прежнему целились прямо в меня, поэтому приходилось тянуть эту опасную игру. - Господин барон плюёт на? - Плюю на Бога и Ангелов! – Его голос понёсся эхом по пещере. Он улыбнулся. - Проклинает господин… - Проклинаю Бога и Ангелов! - Ибо кто суть содомичные, крылатые выпердыши? - Ангелы суть содомичные, проклятые, крылатые выпердыши, плюю на них и проклинаю их! – набирал разбег Хаустоффер. Люди говорят разные вещи. Богохульствуют, проклинают, поносят Господа. Но крайне редко им случается делать это в присутствии кого-то, кто, как я, имеет своего Ангела-хранителя. И кто, как я, располагает определённого рода силой и связан со своим Ангелом непонятными мистическими узами. Я рассчитывал, что богохульства привлекут Ангела, который – как я уже когда-то успел убедиться – ненавидел, когда его оскорбляли смертные. Возможно, лишь это в нём было человеческое, поскольку я всегда ощущал, что его мысли несутся по непостижимым для меня мостам безумия. И на этот раз Ангел явился. В громе, дыме и темноте, поскольку порыв ветра погасил факелы. И в полной тишине, поскольку никто и слова не произнёс, видя в центре пещеры, прямо в испачканном засохшей кровью бассейне, светящуюся фигуру. И лишь свет Ангела рассеивал теперь мрак. Мой ангел стоял, опираясь на меч, а его сверкающе белые крылья простирались до самого свода. Он смотрел на всё вокруг угрюмым взором. - Мордимер, сукин ты сын, - произнёс он, а я почувствовал в его голосе нотку веселья. Я старался не смотреть ему в глаза и поклонился очень, очень низко. - Мой господин, - сказал я. Он медленно обернулся вокруг себя и сосредоточил взгляд на баронете, что торчал в кровавом круге с разинутым от изумления ртом. Я видел, как по лбу Хаустоффера стекают крупные капли. - Значит я содомичный, крылатый выпердыш? – тихо спросил Ангел, а я, услышав этот голос, почувствовал, как меня обливает ледяной пот. Я упал на колени и склонил голову так низко, что лбом дотронулся скалы. Однако я внимательно следил за всем. Молодой баронет был не в состоянии ни сказать что-либо, ни даже вздрогнуть. Я не имел понятия, то ли Ангел его парализовал, то ли он был обездвижен обычным, таким человеческим страхом. - Крылья, - Ангел возопил. И тогда Хаустоффер закричал. Рёвом просто невероятной боли и невероятного ужаса. Он по-прежнему не мог сдвинуться с места, но его спина лопнула, и в фонтанах крови обнажился голый позвоночник. Из кости выросли большие, тёмные, истекающие сукровицей перепонки, отмеченные серебряными нитями волокон. Ангел махнул рукой, и тогда какая-то могучая сила подхватила это уже нечеловеческое, деформированное тело и распростёрла его на стене. Из арбалетов, которые держали стражники, вылетели болты и прибили баронета к скале. По одному в каждое крыло, по одному в каждую ногу. Острия вошли в камень аж по оперённые концы. Хаустоффер, обращённый лицом к скале, выл, будто вместе с этим воем пытался выплюнуть всю боль. - Содомия! – Ангел снова возопил. И тогда я увидел, как лежащий на земле обломок скалы начинает мерцать, таять в воздухе и формироваться в гигантский, ибо величиной с мужскую руку, фаллос. Наконец, когда уже сформировался, он помчался с огромной скоростью и воткнулся прямо между ног Хаустоффера. Я мог закрыть глаза, но жалел, что не могу заткнуть уши. - И кто теперь крылатый, содомичный выпердыш? – спросил мой Ангел с глубоким удовлетворением в голосе, а его глаза ярко засияли солнцем. - Бессмертие! – он произнёс так мощно, что я услышал, как осыпаются скалы. Позже я видел только его ослепительную улыбку, после чего почувствовал лёгкость, слабость и уплыл в пустоту. Когда я очнулся, то лежал в траве, а Ангел сидел рядом и опирался на крылья. Напевал что-то, какую-то мелодию без слов. Скала под ним кипела, но он, погружённый в мысли, этого даже не замечал. Я встал, хоть у меня кружилась голова, а перед глазами видел вертящиеся красные круги. - Мордимер. – Ангел поднялся и прикоснулся к моему плечу пальцами, а я с трудом сдержал крик, поскольку его прикосновение прожгло мне рану до самого мяса. – Больше так не делай. Он убрал ладонь и тогда увидел, что почти обуглил мне плечо. Какой-то момент раздумывал, после чего снова приблизил руку, но на этот раз я почувствовал лишь ледяное дуновение, и раны после ожога затянулись так быстро и так полно, что от них на коже даже следа не осталось. - Хорошенького понемногу, Мордимер, - добавил он. - Молю о прощении, - прошептал я. - А-ааа, не моли. – Он отряхнул руки. – По крайней мере, я немного развлёкся. Кто это был? - Человек, желающий провести еретические ритуалы, дабы стать вампиром, мой господин. - Вампиров не существует, - рассмеялся Ангел. – Что за мысль! Я поднял взгляд и увидел, что теперь он принял образ худого человечка в серой одежде и широкополой шляпе. Лишь ослепительно светлые волосы, как бы сотканные из солнечных лучей, спадали ему до самых плеч. - Берегись, Мордимер, - сказал он и шутливо погрозил мне пальцем. – Ибо даже бесконечное терпение и бесконечное милосердие Ангелов имеет свои границы. Он договорил эти слова, после чего в один миг исчез из моих глаз. С минуту в месте, где он только что стоял, мерцало ослепительное сияние, но и оно скоро истаяло. Я с облегчением вздохнул, ибо мог сказать, что у меня снова было дурацкое везение. А также своё, очень личное мнение на тему терпения и милосердия. Особенно о бесконечном терпении и бесконечном милосердии. Под известковыми скалами не было и следа моих спутников, и я лишь надеялся, что они поехали в замок, чтобы привести помощь, а не чтобы оплакать потерю командира и утопить горе в бутылках вина. Хуже, что также пропала моя лошадь, а это означало, что до резиденции Хаустоффера мне придётся тащиться пешком. Но я был столь разумным, что мне даже мысль в голову не пришла, будто Ангел мог бы меня перенести к месту, находящемуся поближе к замку. Единственное, что я мог чувствовать к Нему, это благодарность за то, что спас меня из беды и посчитал мои интриги интересными или же забавными. Но я полностью отдавал себе отчёт, что следующая попытка спровоцировать Его может закончиться для меня уже больше, чем плачевно.

*** Барон был изумлён, что я ещё жив. Тем более, что он не собирался, конечно, посылать никакой спасательной экспедиции, чему, впрочем, трудно удивляться. Раз нанятый инквизитор не преодолел опасностей, чёрт с ним, инквизитором! - Как справился? – Он всмотрелся в меня с интересом. - А, поубивал их всех, - ответил я, ибо не собирался рассказывать о подробностях дела с его сыном и о том, что тот в конце концов получил вожделенное бессмертие, благодаря всемогущему пожеланию моего Ангела. Хаустоффер молчал очень долго. - Вижу, инквизиторы вылеплены из прочной глины, - произнёс он, наконец. - Наше предание гласит, что Господь вылепил первого инквизитора по образу и подобию своему, сказал я шутливым тоном. – Но скажите мне, пожалуйста, зачем всё это было нужно? Ведь господин барон прекрасно знал, что его сын никакой не вампир. - А мог им стать? – спросил он, не ответив на мой вопрос. - Нет, господин барон. Не существует таких ритуалов, а скорее, да, существуют, но их описания столь же достоверны, что и описания получения философского камня или красной тинктуры. - Мне надо было вас прельстить, магистр, - произнёс барон. – А только необычность задания и ваши сомнения могли дать результат. Если бы я открыл, что мой сын занимается тёмным искусством, то уже через несколько недель тут бы кишели твои собратья в чёрных мантиях. А ты справился сам. Ты всех убил, и дело закончено. - Правила Инквизиции требуют от меня написания подробного рапорта, - сказал я. - Да пишите, - произнёс он снисходительно. – Ведь вы не солжёте, говоря, что самостоятельно, при лишь незначительной помощи, вы разрешили проблему. Думаю, у инквизиторов нет причин интересоваться моей скромной особой, учитывая, что я отдал в ваши руки собственного сына. - Это деяние, достойное несказанной похвалы, - серьёзно ответил я. - И я так думаю. – Он кивнул. – Я никогда не испытывал симпатии к этому поганцу, но то, что он творил последнее время, уже перевесило чашу весов. Я не испытываю особых чувств к мужичью, но считаю, что овец следует стричь, а не резать. Как думаете? - Ваша милость так говорите, будто читаете в моих мыслях, - ответил я. - Хорошо сказано. – Он улыбнулся. – Итак, перейдём к вопросу вознаграждения за хорошо выполненное задание. Напомни мне, как мы договорились? Ха, любезные мои, приближался момент истины, и вашему покорному слуге вскоре предстояло убедиться, его милость барон только лишь шутил или же действительно хотел исполнить мечты скромного инквизитора. И тогда я необдуманно (а может обдуманно) посмотрел в огромное зеркало, висящее на стене с правой стороны. Я увидел в нём стул с резной спинкой, кармазинную драпировку, золотую лепку на потолке. Столик с хрустальным бокалом и графином, наполненным до половины высоты красным вином. Только одна маленькая подробность: я не увидел в зеркальной глади самого господина барона. Я ещё раз глянул на комнату и вернул взгляд на зеркало. Ничего не изменилось. Господин барон просто не отражался в стекле. - И что, инквизитор? – заговорил он, когда молчание затянулось. – Каковы будут твои пожелания? - Работать для вашей милости было для меня настоящим удовольствием, - ответил я учтиво и без заикания. – Единственно, чего желаю, это безопасно вернуться в Хез, а чувство выполненной миссии и сознание расположения и доверия, коими ваша милость меня одарила, будут для меня достаточной наградой. - Прекрасно сказано, - заметил Хаустоффер и встал, а картина в зеркале по-прежнему не изменилась. Я поднял графин и бокал, но картина в зеркале по-прежнему не изменялась! Графин и бокал согласно тому, что отражала гладь, по-прежнему стояли на столе! Я моргнул. Раз, и второй. И лишь спустя долгую минуту я сориентировался, насколько я наивен. Я мог лишь локти кусать, что доверился своим предательским чувствам, а не натренированному многолетними упражнениями разуму. Раз я знал, что вампиров нет, меня не должна обманывать фальшивая картина. Ибо это была именно картина, а не зеркало. Картина, с необыкновенной точностью передающая все подробности обустройства комнаты. Надо признать, что господин барон имел чувство юмора, свидетельствующее как об определённой скуке, так и о воображении. Тем не менее, конечно, он унизил меня и сэкономил свои расходы. Но одновременно я получил от него ценный урок. Я глубоко поклонился. - Прощаюсь с господином бароном и остаюсь его самым покорным слугой, - сказал я. - Прощайте, господин Маддердин, - произнёс он. – Возможно, мы ещё когда-нибудь встретимся, и у меня будет для вас другой заказ? - Не знаю, позволят ли мои скромные способности хорошо справиться с порученным заданием, - произнёс я, пятясь. Он задержал меня жестом поднятой руки. - Я бы не хотел, чтобы вы остались лишь с моей благодарностью и собственным удовлетворением. – Он слегка улыбнулся и подошёл ко мне. – Прошу. – Он залез за пазуху и подал мне большой, тяжёлый кошель из телячьей кожи, вышитой золотом. – Дабы вы сохранили обо мне хорошую память. - Спасибо, господин барон, - я поклонился ещё раз. Не скрою, Хустоффер пробудил во мне уважение, и это самое уважение выросло ещё больше, когда я сразу за порогом заглянул внутрь мошны и увидел, что она полна золотых дукатов.

*** До развилки дорог нас проводил Кнотте. Он был слегка пьян, а его холодные, голубые глаза на этот раз смотрели доброжелательно. - И всё-таки вы были правы, - засмеялся он. – Вампиров нет. Внешность обманчива, не правда ли? - Признаю, пьеса, придуманная господином бароном, была весьма убедительной, - ответил я. – А я доволен, что подтвердились мои предположения. - Дааа, - проворчал он. – Колдун, обычное дело, а вампир это было бы что-то, правда? Сожалеете? Мне пришлось недолго подумать над его вопросом. - В мире слишком много чудовищ, чтобы я желал их изучать, описывать, а потом истреблять, - произнёс я. – Но с другой стороны… - Страсть первооткрывателя, а? – Он улыбнулся, а я пожал плечами. - Наверное, да. Новые вызовы, новые вопросы, поиск ответов… В конце концов, именно это, помимо охраны врат нашей святой веры, является моей профессией и моим призванием. - Ха! Вопросы! – сказал он. – Вы никогда не думали, господин Маддердин, что опасность вопросов в том, что можете услышать ответ? - Господин Кнотте, - я рассмеялся. – Думаю об этом всегда. Впрочем, пребывая в обществе барона, вы, наверное, имеете много времени, чтобы задавать себе разнообразные вопросы. - Хотя мы все служим его милости всего два года, но вы правы, господин Маддердин: что там говорить, странный это человек. Мы попрощались сильным рукопожатием, а управляющий кивнул на прощанье моим спутникам. Мы поехали медленно, шагом, в сторону ближайшего городка, так, чтобы переночевать сегодня на приличном постоялом дворе и объехать трактир, в котором хромой корчмарь подавал исключительно скверное пиво и исключительно скверную еду. Я сказал ребятам, сколько мы заработали, а они засияли от радости, ибо такого прибыльного заказа давно у нас не было. Самым довольным бы, конечно, Второй, который должен был получить двойную долю. - В Хез, а? – спросил Смертух, и глаза у него загорелись. - Да, Смертух. К игорному дому, шлюхам и кабакам, чтобы ты мог как можно быстрее всё спустить, - ответил я. Не то, чтобы я был лучше его. Зная мои привычки, этих золотых дублонов надолго не хватит, ибо когда мошна полна, ваш покорный слуга не привык жалеть денег на красивых девок, дорогое вино и роскошные пиры в кругу друзей. Хотя бы хорошо, что я не мог играть, ибо запрет на азартные игры был одним из капризов моего Ангела-хранителя. Он не хотел лёгкой жизни для меня, учтя, что я почти всегда выигрывал и почти всегда мог разоблачить любого мошенника. В связи с этим, мои «карточно-костяные» радости ограничивались невинной забавой со Смертухом и близнецами, где ставкой были самые мелкие медяки. Так, просто для развлечения. Хотя развлечением было собственно не выигрывать, а наблюдать за злостью приятелей, приходящих в бешенство от того, что ничего не могли поделать с моим непрекращающимся везением. А они всегда надеялись, что в конце концов выиграют. Ха, как говорит старая пословица, «не за то отец бил, что играл, а за то, что отыгрывался». - Так что снова мы выжили, - вздохнул Первый. - В компании Мордимер, как бы, небезопасно, но этого стоит, - заметил Второй. Смертух только улыбнулся своим мыслям, и я был уверен, что воображение завело его уже в Хез. - Лучше быть, это, живым, чем мёртвым. – Первый с удовлетворением поделился с нами перлами своих дум. - «А мне лишь то осталось ложе, где носом крот толкает хладный труп», - запел Второй не попадая как в слова, так и в мелодию. Мордимер, - подумал я с жалостью, - бедный, бедный Мордимер. И вдруг натянул поводья коня. - Труп? – почти заорал я. – Труп? - Ты чего это? Рехнулся? – посмотрел на меня Первый. Но я уже поворачивал в сторону замка. - Ждите меня в корчме! – крикнул я через плечо и пришпорил лошадь. Я знал, что поступаю поспешно. Что я должен два, а может десять раз подумать, прежде чем попросить Хаустоффера о разговоре. Однако я также знал, что мне надо выяснить одно: как случилось, что трупы прислуги барона были чудесно очищены от всякой крови, если баронет не был вампиром? Кто и почему убил троих людей таким удивительным способом, если молодой Хаустоффер хотел рассечь горла жертв серебряным серпом, что несомненно оставило бы совершенно другие следы? Я должен был задать этот вопрос, хотя не был уверен, что ответ мне понравится.

Эпилог - Ты вернулся, - сказал он задумчиво и приподнялся на подушках. – Будешь так любезен и нальёшь мне вина? - Конечно, - ответил я и подал ему серебряный кубок. - Зачем ты вернулся, инквизитор? - Дабы знать. Дабы знать, что случилось с прислугой. Каким образом из них удалили кровь столь тщательно, и не оставив почти никаких следов на теле. - Дабы знать, - повторил он. Он отпил глоток и поставил кубок на столик. - Знание не есть добро само в себе, Мордимер. – Он неподвижно покоился, а его белые руки лежали на одеяле, будто крылья старой, мёртвой птицы. На сей раз сняв с пальцев перстни. – Может быть доброе знание и злое знание. Впрочем, ты сам узнал это лучше всех. Как инквизитор. Однако ты хочешь знать, независимо от того, куда это тебя заведёт. – Он внимательно на меня смотрел, но в его взгляде я прочитал что-то вроде понимания. – Точно хочешь? - Точно, - тихо подтвердил я. Тогда ладно. Раз так. Смотри. – Он встал с ложа неожиданно легко и взял в руку висящий на стене крест. – Боюсь ли я священных символов? Сжигает ли распятие моё тело или ранит его до костей? Он повесил крест обратно и улыбнулся. Конечно, у меня могли быть видения, но мне показалось, что его клыки как бы больше, чем у нормального человека. Ох, бедный Мордимер, - подумал я. – Это безумие и тебя заключает в свои объятия. - Завтра на рассвете я мог бы пойти с тобой на прогулку, хотя признаюсь, предпочитаю утру ночь и вечер. Я мог бы участвовать в святой мессе, окропить своё тело святой водой, и она ни обожжёт меня, ни превратится в пар. Ба, я каждый день смотрю на себя в зеркало, дабы проверить, хорошо ли мой брадобрей выполнил работу, и вижу в глади своё отражение, а не пустоту. - Несомненно, это избавляет господина барона от многих хлопот, - учтиво заметил я. - Я не могу превратиться в волка или нетопыря, не проскользну подобно туману или дыму под закрытой дверью. Меня не надо приглашать, чтобы я получил право войти в чужой дом. Моя кровать это кровать, а не гроб, выложенный землёй из семейного склепа. Я потребляю пищу и пью вино, хотя признаюсь, к старости мне не требуется много ни того, ни другого. Ба, я даже могу плодить детей, а скорее мог, как видно по моему несчастному сыну. Так являюсь ли я тем, кого люди называют вампиром? - Конечно, нет, господин барон, - ответил я, поскольку он явно ожидал ответа на этот вопрос. - Конечно, да! – крикнул он и в тот же миг был уже рядом со мной. Я не успел ничего сделать. Сдвинуться хоть на шаг, заслониться или оттолкнуть его. Я почувствовал какую-то невероятную слабость, а всем моим телом овладел паралич. Я мог лишь стоять и смотреть в его всё больше увеличивающиеся глаза, из которых выползала кружащаяся тёмная пустота. Верхняя губа барона приподнялась, и я увидел длинные, ослепительно белые и острые, будто иглы, клыки. - Тем не менее, им являюсь, - прошипел он. – Уже много, много лет. Я обожаю кровь и те мгновения, когда она тёплая, пульсирующая жизнью и так великолепно пахнущая стекает в мой рот и горло. Единственно, что я в состоянии был сделать, это молиться. К сожалению, только мысленно, поскольку не мог пошевелить даже губами, я также не чувствовал языка. Как загипнотизированный, я смотрел на клыки барона, находящиеся прямо перед моим лицом. Они были длинной почти в половину указательного пальца, и у меня было граничащее с уверенностью чувство, что они острее любой бритвы. - Это она даёт мне силу, чтобы жить, жить и жить. Умирают папы и императоры, а я всё живу! - Он отпустил меня и отодвинулся на несколько шагов. Его клыки спрятались обратно за верхнюю губу, как по мановению волшебной палочки фокусника. - И меня это уже кошмарно пресытило, - сказал он спокойным голосом. – Мир так… банален, мой дорогой инквизитор, когда приходится наблюдать его сотни лет. Паралич прошёл. Я проглотил слюну. С трудом, ибо горло и язык, казалось, высохли, как песок. - И скрываться сотни лет, - с трудом сказал я. - Дааа, - они кивнуд. – Скрываться от людской зависти, непонимания, злобы… Быть вынужденным убить собственного сына, который открыл мою тайну и не хотел поверить, что не существует чего-то такого, как дар тьмы… Так пишут об этом знатоки вопроса, Мордимер? Дар тьмы? Поцелуй тьмы? Ха, если бы кому-то удалось передать бессмертие! Может я бы хотел разделить с кем-то это проклятие или благословение. Но не удастся. Я вампир. Да. Я вампир, - повторил он отчётливо. – Но моих свойств и способностей передать кому-то я не в состоянии. Даже сыну, который так сильно хотел быть мной. Даже жене, которую хотел уберечь от старости и смерти, а единственное, что я ей дал, это безумие. Он опять сел на кровати, таким плавным и змеиным движением, будто был гибким циркачом, а не старым, жалующимся на немощность человеком. - Зачем господин барон мне всё это говорит? Чего ваша милость ждёт от меня? - Не знаю, - искренне произнёс он. – Может я только что хотел, чтобы ты убил меня? Но несмотря на всё убожество моей жизни, я заметил, что держусь за неё руками и ногами. Так сильно, как могу. Может речь шла об исповеди, Мордимер? О желании поделиться несчастьем с ближним? - Как это произошло? – глухо спросил я. – С чего это началось? - И вспомнил Петр слово, сказанное ему Иисусом: прежде чем петух пропоет дважды, трижды отречешься от Меня. И начал плакать , - ответил он библейской цитатой. - Ваша милость хочет мне сказать, что является Апостолом Петром? – спросил я после долгой паузы. Он рассмеялся. - Жаль, что нет, правда? Но я люблю представлять, что так могло было быть. Что я был для чего-то нужен миру, а моё проклятие или благословение, как бы его не называть, имело рациональное объяснение. Между тем, ничего подобного, Мордимер. Я просто существую. Не помню за собой никаких страшных грехов, за которые должен был бы нести наказание, и никаких необыкновенных свершений, за которые должен был быть благословён. Я смотрел на него, не зная, что и думать обо всём деле. Рациональная, трезвая часть моего ума боролась с тем, что я увидел своими глазами. Мог ли Хаустоффер воспользоваться хитрыми, магическими штучками, чтобы обмануть меня и оглупить? Однако я не знал заклинаний, которые могли бы такого подготовленного, как я, человека парализовать в одно короткое мгновение. Кроме того, его зубы… Поверьте мне: они не были наращенными. - Тем не менее, правда, что я был там, когда Иисус взбирался на Голгофу с крестом на израненной спине. Я был, когда его распинали, и я слышал, как он кричал, когда гвозди углублялись в мягкое тело. Я не делал ничего плохого. Я не проклинал Его и насмехался над Ним, как другие. Я не бросал камни. Я шёл с корзинкой, которую приготовила мне жена, ел фиги попивал кислое вино из фляги… - он надолго замолчал. – До сих пор помню его вкус. - А Сошествие? – шёпотом спросил я. - На горе стояли три креста, - сказал он, засмотревшись в какую-то невидимую точку за моей спиной. – Палило яркое солнце Палестины. Было сухо, жарко. Утомлённый долгой ходьбой, одурманенный вином, которое пил в белый день… я лёг и уснул… - Уснул? – я почти крикнул. – Напился, уснул и проспал Сошествие нашего Господа? - Когда я проснулся, была уже ночь, а на чёрном небе я видел лишь зарево горящего Иерусалима, - говорил он, не обращая на меня внимания. – Я возвращался среди трупов, лежащих по обе стороны дороги. Чем ближе я подходил к городу, тем больше их было. А кровь в тот день текла улицами , - процитировал он Писание. – И я тогда в первый раз почувствовал безумное желание, нарастающий в горле яростный визг, неудержимую жажду выпить вместе со сладкой кровью жизнь и душу. Да, это безумие, с которым временами я не в состоянии совладать, - он на минуту замолчал. – Потом я нашёл это на своём плече. – Он подтянул рукав рубашки, обнажая руку. На его плече была чёрная татуировка, изображающая змею и летящего над её головой голубя. - Вот, Я посылаю вас, как овец среди волков: итак будьте мудры, как змии, и просты, как голубки, - сказал я. – Вот почему ваша милость избрал себе этот герб… Он встряхнулся от погружённости в прошлое и обратил свой взор на меня. - Я должен тебя убить, инквизитор, но всё-таки дам тебе шанс. Пусть судьба решит, что нам следует делать. Я не так сильно доверял судьбе, и кроме того, не его жизнь должна была стать ставкой в игре. Однако, как вы наверняка догадываетесь, у меня не было особого выбора. - Что господин барон предлагает? – спросил я. - Кости, - ответил он, залезая за пазуху и кладя на стол три кубика. Они были отмечены золочёными цифрами от одного до шести, сделаны из тяжёлого, чёрного дерева. Я взял их в руку и почувствовал, что они очень старые. Но в них не было никакой магии, также они не были поддельными. Я надеялся, что мой Ангел-хранитель простит мне эту игру, хотя несомненно ставка была высокой. - Разрешишь, я брошу первым? – спросил он. Я подал ему кости, а он, не глядя, бросил их на стол,. - Десять, - сказал я. - Неплохо. – Он собрал кости со стола и подал их мне на вытянутой ладони. Я улыбнулся собственным мыслям и бросил. - Три, - сказал он, даже не посмотрев. - К сожалению, нет, господин барон, - вежливо возразил я. – Восемнадцать. Он вздрогнул, будто ударенный ножом, и уставился на три кости. Каждая из граней показывала шестёрку с полным животиком. - Невозможно, - рявкнул он. - Ха, - возразил я, - вера творит чудеса. Он смотрел на меня, а его верхняя губа опасно дрожала. Я задумался, не убьёт ли он меня, несмотря на заключённое соглашение. В конце концов, ему бы это ничего не стоило. Разве старая пословица не говорит: «не бейся об заклад с теми, кто сильнее тебя, ибо только проиграв, можешь сохранить себе жизнь»? ну а если ставкой была именно жизнь, что проблема становилась ещё более сложной. - Эти кости фальшивые, - прошипел он. – Я подменил комплект после своего броска. Должна выпасть тройка. Он был так зол, что я решил не выражать своего, несомненно критического, мнения на тему обмана во время важной игры. Хаустоффер хватал кости и бросал раз за разом. Раз за разом. В пятый, десятый и пятнадцатый. Всегда выпадали три единички с грустно склонённой перекладинкой. - Брось ещё, - рявкнул он. - Смена правил прямо в ходе игры? – спросил я. – Возбуждающе… Я взял кости и небрежно бросил. Восемнадцать. Хаустоффер глубоко вздохнул и опустился на кровать. - Невозможно, - сказал он. – Как это происходит? – Поднял на меня взгляд. Я развёл руками. - Даже если бы хотел, не я не в силах ответить на этот вопрос. Могу лишь открыть вашей милости, что знаю более удивительные случаи. Я слышал об одном человеке, который получил фальшивую монету, имеющую два реверса. Но когда её бросил, повернулась аверсом. - Издеваешься! - Не осмелился бы, господин барон, - ответил я серьёзно. – Думаю только, что мир полон вопросов, на которые мы не умеем находить ответы. - Вопросов… - повторил он, и его лицо как бы несколько смягчилось. - Что ж, - решил он после долгого молчания. – Следует соблюдать условия, тем более, что я сам их определил… Не скрою, что я вздохнул с облегчением. Но только мысленно, потому что слова ещё ни о чём не свидетельствовали. По-настоящему безопасно я почувствую себя лишь далеко-далеко от замка господина барона. - Маддердин, я тебе доверюсь, а если исполнишь моё желание, награда превысит твои самые смелые ожидания… Я не улыбнулся издевательски, язвительно или иронично, но только потому, что свою жизнь ценил больше, чем миг сомнительного удовлетворения. У меня также не было ни малейшего сомнения, что барон мог бы стереть улыбку с моего лица быстро и болезненно. - Во-первых, не думаю, что ты должен кому-нибудь рассказывать о нашем маленьком секрете. Ибо я уверен, что это не пошло бы тебе на пользу, - он на минуту замолчал. – Не пойми меня неправильно, Маддердин, я тебе не угрожаю, - добавил он объясняющим тоном. Ибо чтоб я мог сделать, если бы сюда съехалась целая армия твоих собратьев? Но у меня впечатление, что твой рассказ мог бы не понравиться многим людям… У меня было такое же впечатление, поэтому я даже не думал противоречить. - Во-вторых, я хочу, чтобы ты выяснил, почему я такой, какой есть. Чтобы ты мне сказал, проклятье ли это или благословение, чью силу я не сумел использовать. Почему мне подарили вечную жизнь? Почему меня нельзя ранить железом? Почему я могу властвовать над волей других людей? Кто я, Мордимер? – спросил он с отчаянием. – Найди для меня ответ. Я смотрел на него, как сидел в постели с горящими глазами и тоской, написанной на лице. По чему он тосковал? По ответу? По пониманию? По тому, чтобы стать таким же человеком, как другие? Я не знал. Я также не знал, почему мой Ангел возвестил, что вампиров не существует. Почему солгал? А может… не знал? А может разница между фальшью, правдой и незнанием была так стёрта, что он не мог или не хотел их различать? Но существует ли что-то, о чём Ангелы могут не знать? - Сделаю, как вашей милости угодно, - ответил я, зная, что поиски могут меня завести туда, где я никогда не хотел бы оказаться.

Огонь сердца

Ибо многие поступают как враги Христа. Их судьба - погибель.
Св. Павел. Послание к Филиппийцам

Я не должен был пересекать границ Виттингена . И было на это как минимум две причины. Во-первых, на большаке, ведущем из города, царило исключительно маленькое движение, и уже это должно было навести меня на размышления. Во-вторых, я заметил, что стражники у ворот особенно внимательно проверяют выезжающих, а не как это было обычно - въезжающих. Однако у вашего покорного слуги было позади несколько тяжёлых ночей, проведённых под дождём, в грязи и холоде. В связи с этим, я мечтал о сносном жилье (если это возможно, то всего лишь в скромной компании клопов и вшей), горячей ванне, сытной еде и о кувшине-двух подогретого вина с пряностями. Эти несомненно приятные картинки так затмили мой разум, что я почувствовал что-то недоброе только когда увидел, что городской стражей командовал не офицер, а мужчина в чёрной мантии и кафтане с вышитым на груди переломленным, серебряным крестом. Инквизитор. Ха! Но тогда уже было поздно.
- Мордимер Маддердин, - крикнул чуть ли не радостно инквизитор. – Впускайте его внутрь, живо!
Он подскочил ко мне и подал мне руку, когда я соскакивал с седла.
- Мордимер, как же я рад, что ты уже здесь. Мы все ждём тебя, как избавления.
Из-под широких полей шляпы выглядывало лицо, которое я узнал не сразу. У меня к сожалению нет исключительного таланта Смертуха, которому этот талант позволяет годами помнить как лица, так и содержание разговоров и документов. Однако через минуту я связал лицо с фамилией. Это был младший меня на три года Андреас Кеппель. Как сквозь дымку я вспоминал его по временам учёбы в Академии.
- Проведу тебя на постой, - произнёс он, горячо пожимая мне руку и тряся ею. Необыкновенно радушное приветствие для инквизитора. – Мы приготовили лучшие комнаты в городе. У тебя только трое людей? – Он бросил взгляд на близнецов и Смертуха. – Я думал, ты приедешь с большей свитой.
Смертух и близнецы сошли с лошадей и втроём смотрели на Кеппеля со всё возрастающим изумлением. Не скрою, я тоже в этом всём ничего не понимал. Мы отошли в сторону, чтобы не загораживать проход.
- Андреас, - я прервал тираду на тему удобств в приготовленном для меня жилье. – Что тут происходит?
- Ох, Мордимер, позже спокойно поговорим. А что происходит? Меч Господа, плохое происходит. Ты читал наше письмо, а сейчас ещё хуже, чем было, когда мы писали. Не знаю, как ты со всем этим справишься, но знай, что мы…
- Андреас, - произнёс я несколько резче. – Что вы тут делаете? Кого ждёте? Ибо точно не меня. Я попал в Виттинген лишь из-за дурацкого случая…
Он с минуту молча смотрел на меня, пока наконец не заморгал.
- Ти-шеее, - прошипел он и задумчиво потёр верхнюю губу. – Тебя не епископ прислал? – спросил он с недоверием.
- Нет.
- Ты тут не затем, чтобы принять командование?
- Нет.
- Знаешь, что происходит в Виттингене?
- Может тебя это удивит, но ответ звучит так же: нет.
- Вот здорово, - констатировал он бесцветным голосом. – Тогда, собственно, что ты тут делаешь?
- Я проездом, - спокойно объяснил я. – Хотел поспать, поесть, выпить. И ехать дальше.
- Ну и не поедешь. – Он поднял на меня глаза. У него было крайне озабоченное лицо. – Так или иначе я найду тебе жильё и всё объясню.
Смертух тоскливо посмотрел в сторону ворот. Для него это начинало плохо пахнуть, и я знал, что охотнее всего он бы покинул Виттинген. Не скрою, я тоже рассматривал такую возможность. Теоретически никто не имел права задерживать представителя Святой Службы без предъявления веских причин, но… Буду честным. Победило обычное любопытство, тем более, что краем глаза я заметил троих инквизиторов, двигающихся на вороных конях серединой улицы и расплёскивающих вокруг жёлто-коричневую грязь. А за ними толпу служек, вооружённых гизармами . Кроме того, на улицах Виттингена, по-моему, было странно пустовато, учитывая пору дня. Видите ли, любезные мои, встретить инквизитора в служебном наряде это нечастое явление. Даже в Хез-хезроне, где находится главная резиденция Святой Службы, прохожий не натыкается на каждом шагу на типов в чёрных мантиях с серебряными крестами. Мы люди не гласные и смиренного сердца, и предпочитаем стоять в стороне, наблюдая за миром из глубокой тени. Нет в нас, или по крайней мере, в большинстве из нас, гордыни, высокомерия и наглости, а лишь желание ревностно служить Господу. Служебные наряды мы надеваем единственно тогда, когда этого требует закон или необходимость. Между тем, уже в первые минуты моего пребывания в Виттингене я заметил четырёх инквизиторов во всеоружии. Если быть честным, то городу это ничего хорошего не сулило.
- Тогда веди, - принял решение я, обращаясь к Андреасу.

*** Обед был таким обильным и таким жирным, что меня тошнило уже от одного вида Смертуха, который не обескураженный количеством еды, поглощал очередную миску наваристой похлёбки, откусывая периодически от истекающей густой подливой свиной ноги. - Ховошо, - заговорил он с полным ртом, видя, что я смотрю на него. Я отвёл взгляд, как раз в тот момент, чтобы увидеть у входа в эркер запыхавшегося и покрасневшего от бега Кеппеля. - У меня плохие новости, Мордимер, - тихо произнёс он. Опёрся о косяк двери. – Очень плохие новости. - Говори, - вздохнул я, задумавшись, что может быть хуже правления Тинтарелло в городе. Он подошёл ко мне и вопросительно посмотрел на жрущего как свинья и измазанного в подливе Смертуха. - Можешь говорить при нём, - объяснил я. - Посланный Его Преосвященством инквизитор умер в корчме в пяти милях от Виттингена, - шёпотом сказал Кеппель. Я взял кувшин и медленно, очень медленно налил вино в кубок. - Его убили? – спросил я приглушённым голосом. - Нет, - скривился он. – Он был болен, уже когда выезжал из Хеза. Говорят даже, что очень болен. - Кто это был? - Додерик Готтстальк , - произнёс Кеппель. – Ты знал его? - Ему было под восемьдесят, - фыркнул я. – И уже лет десять он лишь просиживал в саду Инквизиции и грелся у камелька в трапезной. Андреас, этот человек чуть ли не двадцать лет не проводил никакого следствия! Мы посмотрели друг на друга, и в его и в моих глазах было как понимание, так и недоумение. И на самом деле много страха, хотя в этом мы бы не признались даже сами себе. - Тот, кто его послал, знал, что Додерик не доедет, - сказал медленно и очень, очень тихо Кеппель. – А если даже доедет, то не высунет носа из кровати. Неужели кто-то хочет уничтожить Виттинген? Нет, Андреас, - хотел я ему ответить, но сдержал себя в последний момент: кому какое дело до какого-то городка? Зато мне кажется, что кто-то усиленно желает уничтожить авторитет Инквизиции. - Может быть, - возразил я вслух. Кеппель вынул из-за пазухи кожаную тубу, запечатанную епископской печатью. Вздохнул, перекрестился и разломал сургуч. Вынуо изнутри свёрток документов, расправил листы. Вдруг я увидел, как он остановился в одном месте и повторно пробежал текст глазами. Поднял на меня взгляд, и не скрою, то, что я в нём увидел, меня обеспокоило. - Мордимер, - сказал он медленно и очень тихо. – У меня тут документы из Хеза, которые вёз Готтстальк. Все полномочия и приказы. Знаешь ли, на кого они выписаны? Я уже хотел отрицательно покрутить головой, когда вдруг догадался. И эта догадка заморозила меня до самых костей. - О, Боже, - сказал я. – На предъявителя. Я встал, с грохотом отодвинув стул. - Не уговоришь меня на это, Кеппель, - резко произнёс я. – Я могу понять и простить, что ты не ценишь моей жизни, ибо я сам иногда считаю её исключительно паскудной. Но учитывая то, что она у меня только одна, не собираюсь её терять. Какой бы ни была. - Пожалуйста, Мордимер, присядь. – В его голосе помимо мольбы я также услышал нотку отчаяния. – Пожалуйста… Я с минуту молчал, после чего придвинул стул обратно и сел, как он просил. - Ты ни в чём не нарушишь закона, - тихо, но отчётливо говорил Кеппель, так, будто что-то объяснял не слишком смышлёному ребёнку. Не сказал бы, чтобы мне нравился подобный тон. – Документ на предъявителя и мы не тронем его даже пальцем. Не фальсифицируем, ничего не утаиваем, не подделываем подписей. Послушай, Мордимер: «уведомляется всем и вся, что мой личный инквизитор по просьбе моей, приказу и указанию должен заняться защитой веры Божьей в вельми любезном нам и лукавым испытываемом граде Виттингене…» и так далее и так далее. Не называют ли вас всех, с лицензией Хеза, «личные инквизиторы Его Преосвященства»? Разойдёшься ли ты с истиной, предъявляя эти бумаги? - Кроме того, что их выдали не мне, а всего лишь Готтстальку… - пробурчал я. – Покажи остальные. Он вручил мне все документы, и я внимательно их изучил. Действительно, они были сформулированы так, что воспользоваться ими мог любой, кто обладал лицензией из Хез-хезрона. Я также проверил подписи и печати, и все показались мне настоящими. - Почему документы выписали на предъявителя? – спросил я, не рассчитывая, что Кеппель может ответить на этот вопрос. – Это почти никогда не применяется. Епископская канцелярия обычно трясётся над каждым словом… - Меня внезапно озарила одна мысль. – Кеппель, у нас сейчас сентябрь, так? - Как ни посмотри. - Его Преосвященство под конец августа или в начале сентября каждый год выезжает на месяц на горячие источники. Говорит, это помогает ему от подагры. Поэтому он выписал документ на предъявителя, на случай, если бы Готтстальк умер до того как оставить Хез. Тогда документы получил бы другой назначенный инквизитор, и не надо было бы тратить время на долгие поездки курьеров туда и обратно. Андреас только пожал плечами. - Может и так, - сказал он равнодушно. – Неважно почему, важно, что из этого следует. Мордимер, провались оно, ты не будешь один во всём этом. Если мы решимся представить эти бумаги, ты же понимаешь, что в случае неудачи, ни для кого не будет тайной, где ты их взял. - Перед лицом несомненно захватывающей перспективы попасть в тюрьму, меня совсем не утешает то, что ты будешь в соседней камере, - сказал я брюзгливо. – Ой, допёк вас отец каноник, - добавил я чуть погодя. - Не открещусь от личных мотивов. – Он нервно пожал плечами. - Сколько тебе предложили, - спросил я, а он побледнел. - Т-ты о чём? - Бургомистр? А может кто-то влиятельный из городского совета? Какой-то из цехов? Сколько они дают за прекращение этого безумия? - Я честно с тобой поделюсь, - прошептал он после паузы. - Ага. И куплю я себе тогда золотые кандалы, а камеру выложу мрамором, - съязвил я. - Спасёшь город, - произнёс он, - и жизни сотен невинных людей… - Андреас, - оборвал я его. – А кого это волнует? Не сам ли Иисус сказал Апостолам: убивайте их всех, Отец отличит своих! За кого ты меня принимаешь? За идиота? За рыцаря печального образа? С точки зрения мира бытие или небытие этого города является столь же важным, как и бытие замка из песка на морском берегу… - я прервался на миг. – Меня беспокоит другое, мой дорогой брат. И уделяй ты меньше внимания набиванию своей мошны, может тоже это бы понял. Он поднял на меня вопросительный взгляд и был настолько сконфуженным, что даже не обиделся. - Так вот, любезный Андреас, дабы возбудить ужас, можешь карать всех. Виновных и невиновных. Безразлично. Но если желаешь возбудить сладостный страх божий, обвинение должно иметь реальные основания. Осуждение пяти, шести, десяти заботливо отобранных людей даст лучший результат, чем террор, распространяемый на сотни. Ибо слишком многие будут тогда знать, что их семьи, друзей или соседей обвинили и осудили несправедливо. А тогда, зная о невинных жертвах, могут начать сочувствовать и настоящим колдунам с настоящими еретиками. Поскольку когда все виновны, никто не виновен. Ты понимаешь, о чём я говорю? - Мне кажется, - он громко проглотил слюну. – Мне кажется, да. - Так что я сделаю, о чём ты просишь. И не ради твоих мещанских взяток, ибо если ты их возьмёшь, то я своими руками повешу тебя на ближайшем дереве. – Когда я произносил эти слова, лицом Андреаса промелькнула гримаса, но мой коллега всё же разумно решил не откликаться. – Я сделаю это, потому что в моём сердце горит огонь истинной веры. И я не хочу, чтобы люди покроя каноника Тинтарелло эту веру оскверняли, - я оборвал, посмотрел на него и добавил более резким тоном. – А кроме того, я предпочёл бы не видеть на твоём лице этой недоверчивой усмешки. - Да, Мордимер. То есть нет, Мордимер. Ты из уст моих вынул эти самые эти слова… Поверь мне… - Заткнись, - приказал я ему. – Я ещё не закончил. Требую от тебя и других абсолютного повиновения, а от тебя сохранения тайны. Ты немедленно прикажешь отослать людей Готтсталька, но не в Хез. Куда-нибудь в другое место. Куда угодно, лишь бы далеко и лишь бы никто не знал, куда едут. - Конечно, - поддакнул он.

***
Смертуху и близнецам я приказал ждать снаружи, а в ратушу вошёл с Андреасом и двумя братьями инквизиторами из местного отделения Святой Службы. Были это Йохан Венцель и Генрих Вангард, оба молодые, полные, светловолосые, значительно больше похожие на купеческих сыновей, чем на инквизиторов. Однако все мы оделись официально, поскольку и миссия, с которой мы прибыли, была самой официальной.
Мы знали, что каноник, как каждый день, участвовал в святой мессе в часовенке на первом этаже, а потом завтракал вместе с ближайшими сотрудниками в зале на втором. Я слышал, что он не слишком беспокоил себя постами и умерщвлением плоти, потому что слуги ежедневно приносили вина и блюда из слывущего великолепной кухней дома купца Вильдебрандта, главы цеха ткачей бархата. Того Вильдебрандта, который вместе женой и дочерью пребывал много дней в гостеприимных подвалах ратуши, в то время как каноник наслаждался запасами его кладовой и погребка, а также пользовался необыкновенными умениями повара.
У дверей стояла вооружённая мечами охрана отца каноника. Двое плечистых, прыщавых пареньков, одетых в кожаные латы.
- Его милость завтракает, - рявкнул один из них. – Можете подождать там, под стеной. – Он пренебрежительно махнул рукой.
- С каких это пор деревенские хамы указывают инквизиторам, что они должны делать? – мягко спросил я. – С каких пор такие овцеёбы, как вы, имеют наглость носить мечи? Или проще говоря, почему такие сыновья потаскух и хряков ещё ходят по свету Божьему?
Они остолбенели. Оба разинули рты и смотрели на меня так, будто я с луны упал. Жаль, ибо я думал, что они вытянут мечи, а тогда мы сможем, не уронив закон, распороть им брюхо их собственными остриями. Но раз они не выразили желания побиться, я хлопнул в ладоши. По этому сигналу примчалось четверо городских стражников.
- Забрать у них оружие и заковать, - приказал я. – Посадить в темницу. Завтра предстанут перед судом.
Забавно, но они даже не защищались, пока городские стражники вырывали у них мечи, грубо бросали на каменный пол и связывали, стягивая запястья так сильно, что аж брызнула кровь. Вот каких профессионалов подбирал себе каноник. Но и стражники ни в чём себе не отказывали, ибо ранее люди каноника помыкали ими хуже, чем собаками. Я улыбнулся командующему отрядиком сержанту.
- В камеры должны попасть живыми, - сказал я. – Но если будут сопротивляться, кулаков не жалейте.
- Знамо дело, ваша милость, - воскликнул обрадованный сержант.
- Останьтесь пока в коридоре, будьте добры, - попросил я своих спутников. Я открыл двери и встал на пороге прямоугольной комнаты. Пол был выложен мрамором, а на стенах висели гобелены и несколько экземпляров прекрасно ухоженного и украшенного оружия. Слева от меня тянулись широкие, высокие окна, застеклённые цветными витражами. Почётное место занимал большой стол, за которым сидел одетый в бурую рясу каноник и пятеро его клириков. На столешнице громоздились блюда и кубки с вином и пивом.
- Чего хотите? – рявкнул каноник, глядя на меня исподлобья. Он отрезал себе солидный кусок говяжьего окорока и запихнул его в рот. – Не фитите, я сафтракаю?
- У меня документы, которые могут вас заинтересовать, отче каноник, - сказал я вежливым тоном.
Тинтарелло долго жевал, а потом проглотил и запил вином. Я заметил, что один из клириков толкнул другого в плечо и поглядывал на меня, злорадно усмехаясь. Явно ожидали неплохого развлечения. Я надеялся, что они не обмануться.
- И мешаешь мне завтракать, да? – рыкнул Тинтарелло. - Потому что ты привёз какие-то глупости, а? Так встань там под стенкой и жди, пока мы доедим. И молись, чтобы в этих письмах было что-то достойное внимания, ибо если нет… - Он погрозил мне наполовину обглоданным мослом. Клирики рассмеялись, а каноник посмотрел на них с признанием, но одновременно как бы изучающе. Может проверял, кто смеётся менее весело?
- Не угостишь меня завтраком, - заговорил я. – Я прибыл к вам прямо с дороги и охотно бы чего-нибудь выпил и что-нибудь съел.
Клирики замерли. Один даже с ложкой, поднесённой ко рту. Каноник резко обернулся.
- Разве я разрешил тебе говорить?
- Может бросим ему пару костей? – рискнул пошутить один из клириков, но Тинтарелло пронзил его взглядом. Явно только у него в этой компании была монополия на шутки.
- А я должен иметь на это ваше разрешение? – спросил я. – В конце концов Господь Бог Всемогущий дал мне уста, чтобы я говорил. А раз вам дал уши, то наверняка, дабы вы слушали. Тинтарелло поднялся над столом, а его бледное и как бы иссохшее лицо побледнело ещё больше.
- Ч-что? Что вы сказали?
- Я сказал, что сыт вами и вашей компанией. – Я подошёл к столу. Взял стоящий на нём кубок. Понюхал. – И меня воротит от вашего вкуса, ибо вы позволили подсунуть вам худший сорт альхамры. Ну, это-то не диковина, ибо хам, даже если украсится перьями, всегда хамом останется.
Я перевернул кубок, и струя багрянца полилась на вышитую скатерть. Один из клириков бросился на меня, но я развернулся, схватил его за руку, ударил ею о стол так, что он растопырил пальцы, после чего прибил ему кисть к столу вилкой с двумя зубьями. Он завыл, у меня чуть уши не лопнули.
- Вилки, - сказал я. – Где это видано, чтобы хамы ели вилками.
- Охраааана!!! – разорался каноник.
Но когда внутрь зашло четверо моих братьев – инквизиторов, крик застрял у него в глотке. Прибитый к столу клирик лишь тихо выл, аытаясь пальцами левой руки вырвать вилку из раны. Я хватил его по башке, чтобы не мешал нам в переговорах. Он обмяк, упал, и вилка сама оторвалась под тяжестью его тела.
- Кеппель, что тут происходит? Кто этот человек? Ответь мне…
- Молчи, - приказал я. – Ибо я сейчас дам тебе настоящий повод кричать.
- Охра-ана, - тихо сказал один из клириков.
- Уже в темнице, - усмехнулся я. – Что грозит за сопротивление инквизитору на службе? Тинтарелло, к тебе обращаюсь!
Он смотрел на меня с разинутым ртом и ненавистью в глазах.
- Кеппель, будь добр, напомни этому балвану.
- Сжигание правой кисти на открытом огне, в процессе помилования заменяемое на отрубание.
- Так что больше не подержат меча, - заметил я и сурово посмотрел на двоих клириков, которые сжались на одном стуле. – Это была шутка! – рявкнул я, а они глупо рассмеялись.
Я вынул из-за пазухи документы, приготовленные епископской канцелярией, и приблизился к канонику. Он отодвинулся со стулом так, будто я намеревался его ударить, но я лишь бросил бумаги на скатерть перед ним.
- Читай, - приказал я.
Он пробежал текст глазами и сохранил достаточно хладнокровия, чтобы внимательно рассмотреть подписи и печати.
- Мордимер Маддердин, - возвестил я. – Лицензированный инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-хезрона. Принимаю власть в городе именем Святой Службы, во славу Господа Бога Всемогущего и Ангелов.
Тинтарелло поднял на меня взгляд.
- Ну что ж, - сказал он медленно. – Неудачно началось это наше знакомство, но я позволю себе надеяться, что дальнейшее сотрудничество пойдёт…
- Каноник, - перебил его я, ибо мне даже не хотелось слушать этот лепет. – Наше сотрудничество будет зиждиться на четырёх сверхсолидных опорах. Во-первых, вам и вашим людям категорически запрещён доступ в ратушу; во-вторых, вам и вашим людям абсолютно запрещено проводить допросы, следствия и расследования. В третьих, вам и вашим людям категорически запрещено покидать Виттинген без подписанной мною грамоты. Наконец, в четвёртых, вы должны немедленно сдать все документы и протоколы на руки инквизитора Андреаса Кеппеля. Если какой-либо из этих приказов будет нарушен, вы будете арестованы и отосланы под охраной в Хез-хезрон, к Его Преосвященству епископу. Вы хорошо меня поняли?
- Не им-мммете… - начал он.
- Имею, - возразил я. – А сейчас забирай своих шутников, и убирайтесь отсюда.
Он встал, и должен признать, в нём всё-таки оставалось немного храбрости, а может гордости или вызванного поражением безумия. В любом случае, он посмотрел мне прямо в глаза (а в его взгляде пылал калейдоскоп адских огней) и сказал:
- Я запомню вас, инквизитор Маддердин. Я хорошо вас запомню. Вы заплатите такую страшную цену за каждое произнесённое сегодня слово, что до конца жизни будете с плачем вспоминать выставленный счёт.
Я ударил его в лицо открытой ладонью. Сильно. Так, что осколки зубов впились мне в кожу, а кровь брызнула на кафтан.
- Добавьте и это к счёту, - попросил я.

***
Я приказал стражнику проводить меня в камеру Эммы Гудольф. Мы шли мрачным, сырым коридором, а из-за решёток я слышал лишь стоны боли и ощущал смрад крови, кала, мочи и страха. Да, любезные мои, страха. У страха есть свой запах. Острый, ужасающий, проникающий в самое сердце. Здесь, в этих подвалах ратуши, переделанных в темницу, он был ещё не таким сильным. Но войди вы в подземелья монастыря Амшилас или казематы Инквизиции, поняли бы, что означает запах страха, который уже навечно впитался в стены этих строений.
Стражник остановился перед камерой Эммы. Полунагая девушка, в рваном платье, едва прикрывающем тело, съёжилась на мокрых, холодных камнях. Её стопы превратились чуть ли не в уголь, а тело изорвано клещами до самых костей. Ей выбили правый глаз, который был покрыт гноящимся бурым сгустком. Пальцы её левой руки были размозжены.
- Открывай, - прошипел я. – Лекаря. Немедленно!
Стражник прогремел ключами и, оставив меня в открытых дверях камеры, побежал по коридору. Я вошёл и привстал на колени около девушки. Снял с плеч мантию и осторожно её закутал, но она похоже не почувствовала, поскольку даже не застонала. Она ещё жила, ибо я слышал её дыхание, но тело её пылало в лихорадке.
Врач видимо был где-то поблизости, поскольку стражник привёл его парой патеров позже.
- Прибыл, магистр, - пробормотал он, и на его лице я видел страх.
- Осмотри её, - приказал я.
Он встал на колени рядом и осторожно снял мою мантию. Зашипел, когда увидел тело. Он приложил ухо к её груди, а потом аккуратно дотронулся пальцами до запястий.
- Я боюсь её даже, - он сглотнул слюну, - повернуть…
- Настолько плохо?
- Очень плохо, господин. Она уже должна умереть. Я видел, что с ней делали. – Лекарь был старым, седым и похоже ему пришлось многое повидать в жизни, но я увидел, что он плачет и не стыдится этих слёз, которые ручейком сбегали у него по щекам.
- Что делали? – глухо спросил я.
- Видите, господин, как она выглядит. Но это не всё. После первого допроса, - лекарь понизил голос, - он приказал её обесчестить… А девушка была невинной.
- Кто? – рявкнул я. – Кто это сделал?
- Эти его. – По его лицу пробежала гримаса отвращения. – Которые ходили с мечами и сторожили, вроде личная охрана. А он смотрел. Я сам видел. Во втором допросе он даже не хотел её слушать. Приказал заткнуть её кляпом рот, выгнал палача и сказал, что сам покажет, как прижигать огнём, чтобы жертва не умерла слишком быстро…
- Что сказал? – Я обернулся к нему и обхватил левое запястье правой кистью, чтобы он не заметил, что у меня задрожала рука.
- Как поддерживать огонь, чтобы жертва не умерла слишком быстро… - Лекарь смотрел на меня как заворожённый, а его глаза от страха были большими, будто блюдца.
- Ах, так, - сказал я и отвернулся, ибо я ведь не хотел пугать этого человека.
- Может перенести её в лазарет? – спросил я немного погодя. – У вас же есть какие-то лекарства…
- Здесь ничего не поможет, господин, - оборвал я его. – Слава Богу, она уже совсем ничего не чувствует.
Я снова накрыл её мантией и встал.
- Дайте что-нибудь, чтобы, - я сделал паузу, - он заснула. Вы понимаете меня?
- Не знаю, правильно ли я…
- Правильно, - ответил я.
- Я не возбму этого на свою совесть, - неуверенно произнёс он.
Я склонился над ним.
- Тогда возьмите на мою, - прошипел я. – А потом займитесь другими заключёнными. Пусть их лечат, дадут им есть и пить. Вам заплатят из городской казны. Поняли?
- Да, магистр. Вы забыли мантию, - добавил он чуть погодя.
- Не забыл, - ответил я и вышел из камеры.
В ещё обернулся в коридоре и через решётку последний раз посмотрел на умирающую девушку. Я вспомнил слова её сестры, а потом приведённые старым врачом слова каноника. Слова, которые я ведь знал в другом месте, в другое время и из других уст. Я перекрестился и вытер веки, поскольку предыдущим днём получил насморк, и сейчас у меня слезились глаза.
- Тинтарелло, - сказал я в пустоту. – Это у меня тебе счёт к оплате.

***
Я ожидал, что мои братья-инквизиторы будут слегка обеспокоены таким суровым обхождением с каноником, но похоже он их исключительно допёк, раз они не чувствовали никакого опасения относительно мести посланца Апостольской Столицы. Впрочем ведь только Кеппель знал, что на самом деле не я представитель епископа. Остальные братья то, что я принял командование над городом, приняли за чистую монету и по этому поводу искренне радовались. Конечно вы можете спросить, любезные мои, почему ваш покорный слуга сыграл так не утончённо, хоть это несомненно принесло большое удовлетворение. Так вот, с самого начала, с минуты, когда я решился войти в большую игру, я знал, что на свете нет места для нас с каноником Тинтарелло. Понятно, его убийство не рассматривалось. Убей я его на глазах других людей, вызвал бы бунт инквизиторов, которые хоть могли разделять мои чувства, но не смогли бы согласиться с таким бесстыдным нарушением закона. В свою очередь тайное убийство также не было правильным решением. Каноник ходил, окружённый охраной, а если бы я приказал этих охранников арестовать, вину за каждое покушение возложили бы именно на меня. Кроме того, смерть Тинтарелло должна была стать лишь финалом спектакля, сценарий которого складывался в моей голове. Что важно, финалом, который с воодушевлением придётся поддержать каждому честному христианину. Но к этому финалу дорога была ещё далека. Сцена за завтраком также имела своё значение. Она создавала мнение обо мне как о человеке вспыльчивом и простодушном. Неспособном к утончённости, а лишь к выбиванию зубов и незатейливым шуткам. Возможно, если я буду вести себя с крайней осторожностью, мне удастся спасти голову.
Несомненный успех и победа (временный-то временный, но всё-таки победа над каноником Тинтарелло) мы решили отпраздновать в трактире, где сгибающийся в поклонах трактирщик выделил нам целый зал в мезонине. И приготовил самые лучшие кушанья и самые лучшие напитки, на какие была способна его кухня.
Мы как раз ударялись кубками, вознесёнными в весёлом тосте, когда я увидел, как в нашем направлении мчится некая девушка. Корчмарь тщетно пытался её задержать, тщетно лакей схватил её за край плаща, оставшийся у него в руке. Когда она уже оказалась у нашего стола, Йохан Венцель молниеносно обернулся и схватил её в поясе.
- А куда это, барышня? – спросил он шутливо и потом заметил кинжал в её руке. Улыбка мгновенно исчезла с его лица. Он выбил оружие из её руки и ударил кулаком в челюсть. Девушка отлетела назад и упала на пол, разбивая табурет.
- Вот змея! – рыкнул Йохан.
- Знаю её, - сказал я и движением руки приказал корчмарю и лакею не покидать зал.
Я тщательно задёрнул занавес у эркера.
- Знаешь её? – удивился Вангард.
- И я её знаю, - сказал Кеппель, вглядываясь в лицо потерявшей сознание девушки.
- Расскажете нам? – загоготал Йохан.
Он посмотрел на меня, и смех застрял у него в глотке.
- Каноник допрашивал её сестру, - объяснил я. – А как вы наверняка отдаёте себе отчёт, девушка была невиновной. Я видел её, ибо она пережила расследование. Вот только я уже не успел приказать её освободить. А даже если бы успел… - я пожал плечами.
- А она, - я показала движением подбородка на потерявшую сознание женщину, - верно думает, что смерть сестры – моя вина.
- Позову стражников, буркнул Вангард. – Пусть её арестуют.
- Нет, - решил я.
Я подошёл к корчмарю.
- Забери её отсюда и приведи в себя, - приказал я. – Пусть возвращается домой и пусть больше здесь не показывается. Но пусть никто не причинит ей вреда. Только – я взял его за подбородок и поднял его голову так, чтобы он посмотрел мне прямо в глаза, никто не должен знать о том, что тут произошло, понял? Держи рот на замке и прикажи это же парню. Так?
- Согласно воле вашей светлости, - пробормотал он испугано и склонился в глубоком поклоне.

***
Она сидела на кровати и плакала. Я видел, что разложила перед собой какие-то платья, платки, шали, ларчик со скромными украшениями. Вероятно эти вещи принадлежали её сестре, которую девушка теперь вспоминала и оплакивала. Я встал за её спиной и коснулся плеча. Она хотела крикнуть, но я закрыл ей рот рукой.
- Тииихо, - сказал я ласковым тоном. – Я не хочу причинить тебе никакого вреда. Хочу только поговорить. Ты не будешь кричать, так?
Немного подумав, она потрясла головой, может ободрённая моим спокойным голосом, а может зная, что у неё нет другого выхода. Я отпустил её и сел на табурет, стоящий на пару шагов дальше, у стены.
- Инквизитор, - сказала она, глядя на меня с ненавистью во взгляде.
Вытерла слёзы со щёк.
- Меня тоже хотите убить? – Спросила она, откинув голову назад, будто думала, что я сейчас же перережу ножом её открытую шею. – Мало вам крови?
- Ты слышала, что происходит в Виттингене, Сильвия? О том, что я приказал отпустить большинство узников из темницы ратуши? Что никого уже не допрашивают?
- Моей сестре ты не помог!
- Послушай, что скажу. Можешь мне верить или нет, но я не виновен в смерти Эммы. – я поднял руку, ибо она хотела перебить меня. – Когда я приехал в Виттинген, её уже допрашивали. В когда я принял власть над расследованиями, не жила. Мне жаль.
- Вам жаль, - мрачно рассмеялась она. – Зачем вы пришли?
- Дать тебе кое-что…
- Ничего от вас не хочу!
- Ох, это захочешь несомненно. Дам тебе месть, Сильвия. Уничтожу человека, который обидел твою сестру. Который приказал насиловать её и пытать. Который жёг её тело открытым огнём и раздирал её клещами. Который насмехался над её муками. Но ты должна мне помочь богоугодном деле.
Она долго смотрела на меня глазами, полными слёз, и на её лице боролись страх с надеждой и неверием.
- Вы обманываете меня, - прошептала она. – Скажите, чего вы хотите на самом деле?
- Хочу каноника Тинтарелло, - сказал я, склонившись. – А ты мне его дашь.
- Как? – отозвалась она чуть погодя.
Я встал и потёр руки, ибо в комнате было холодно, а в остывшем очаге были разбросаны лишь холодные, почти полностью выгоревшие угли.
- Послезавтра к тебе придёт мой человек. Узнаешь его сразу, ибо у него безобразный шрам на лице. Но не пугайся, потому что он явиться, чтобы помочь тебе. Он проведёт тебя к палаткам на ярмарке, возле которых каноник появляется каждый день около полудня. И тогда твоим заданием будет только…
- … убить его, - прошептала она.
- Дитя моё… - Я снисходительно улыбнулся. – Убить его, я и сам могу. Не в этом будет твоё задание. Просто налети на него, как бы в спешке или от невнимательности, улыбнись и мило попроси прощения. И дай событиям идти своим ходом.
- Не понимаю.
- Насколько я знаю каноника, он пошлёт кого-нибудь за тобой и предложит тебе встретиться. А ты любезно примешь предложение. Договоришься с ним на этот же день после захода солнца, в саду при храме Меча Христова. А точнее в розовой беседке.
- Хорошо, - сказала она после долгого молчания. – Сделаю, как вы желаете. Но ответьте мне на один вопрос…
Я кивнул головой.
- Что вы с ним сделаете?
- Устрою так, что он пожалеет о каждой минуте того малого времени, что ему останется, - ответил я и улыбнулся ей.
И похоже именно эта улыбка убедила её, что я говорю правду.
- Она была такой милой, - сказала она, глядя куда-то над моей головой. – Почему это должно было с ней случиться?
- Если, как говоришь, была хорошей женщиной, то её судьба лучше нашей, - сказал я. – Ибо мы должны страдать в этой несчастливой юдоли печали, а она уже радуется у небесного престола Господа и поёт «Осанну» вместе с Ангелами.
Теперь она посмотрела на меня. Пустыми глазами, без выражения.
- Вы на самом деле в это верите?
- А чего стоит жизнь без веры? – ответил я и попрощался с ней кивком. Когда я уже покидал этот печальный дом, задумался над вопросом Сильвии. Верил ои я, что её сестра была спасена, а небесные радости скрашивают воспоминания о бренной боли? Не знаю. Но я знал одно. Каноник Тинтарелло уже скоро переживёт ад на земле. А его загробная жизнь меня совсем не интересовала, хотя я питал несмелую надежду, что когда придёт моё время, не окажусь в том же самом месте, что и он.

***
Я раздал парням задания, так как сам был зверски занят чтением протоколов допросов и нахождением хотя бы частью правдоподобных причин для освобождения большинства обвиняемых. Близнецам, обладающим некоторым художественным воображением, я поставил задачу приготовить и украсить одну комнату. Дополнительно Второй получил портновское задание, так как я знал, что он управляется с иглой, ниткой и ножницами так же умело, как и с арбалетом. Правда он не был в восторге, но что поделаешь… его дело выполнять приказы, а не капризничать. Смертух же получил поручение по сбору на кладбище набора костей. А так как речь шла о костях особого рода, то он был в бешенстве, так как ему придётся немало поискать.
В конце концов наступил день, когда всё должно было свершиться. События пошли своим чередом. Сильвия встретила каноника, каноник проглотил наживку, предложил ей встретиться и согласился прибыть в назначенное время в назначенное место. Что ж, я мог себя поздравить, что правильно прочитал чувства Тинтарелло. Глядя на допрос Эммы, я был свято уверен, что девушка возбуждает в нём не подобающее священнику вожделение. Её хрупкость, невинность, взгляд, нежные черты лица. Но вместо овладения ею, чего конечно не мог совершить, не рискуя скомпрометировать себя, он приказал её мучить. А потом смотрел, как её насиловали, теша свои отвратительные инстинкты и чёрные фантазии.
А как я заметил, Сильвия чуть ли не поразительно походила на сестру, и я был уверен, что каноника захватит мысль удовлетворить с ней свою похоть. А ещё его возбудит факт овладения женщиной, чью сестру он замучил. Я знал таких, как он, и презирал их от всего сердца.
В сад, находящийся на задах огромного храма Меча Христова, мы прокрались задолго до захода солнца. Конечно, мы были одеты в обычное тряпьё горожан, чтобы никто даже в самых смелых догадках не мог нас связать со святой Службой. Перед этим мы ещё прошли мимо крёстного хода бичующихся, идущего от храма к рынку. Толпа, состоящая из людей обоего пола, грязных сверх человеческого понимания, косматых, окровавленных и одетых в рваные одеяния, шарахалась по улице, воя песни в безумии, вознося молитвы, крича и читая литании. Не было в этом ни ладу ни складу, и ни мелодии, а только один животный рык, писк и плач. Каждый из людей держал в руке что-то, чем мог истязать своё или соседское тело. Иногда палка или связанные в пучок розги, иногда конопляный, с узлами шнур. Но некоторые приготовились, видать, тщательнее, ибо я также заметил верёвки с вплетёнными железными шариками и даже палки с набитыми железными шипами, роль которых, похоже, состояла уже не в бичевании, а прямо-таки в ломании костей и раздирании мышц.
- Попросили бы, так мы сами с ними, как бы, обряд провели бы, - рассмеялся Второй.
- С удовольствием, - поддержал его брат.
Смертух засмотрелся на пышные груди одной из женщин (впрочем вполне молодой и красивой), которые от ревностного бичевания розгой уже напоминали рубленную котлету. Чего людей тянет к умерщвлению плоти? – подумал я. – Или они думают, что Господь испытывает блаженство от их крови и боли? Скорее они сами испытывают от этого удовлетворение. Может даже от какого-то из особенно болезненных ударов блаженно кончая в грязные и драные портки.
- Идёмте, - пробурчал я. – Не для нас эти утончённые забавы.
Мы спрятались в густых розовых кустах, которыми заросли тылы беседки. За садом явно давно никто не ухаживал, потому что кустарник разросся густо и вырастал много выше моей головы. Парни правда ныли, что искололись и что кто это видел – сидеть в зарослях, полных шипов, но я лишь приказал им заткнуться и благодарить Бога, что у нас нет задания, которое заставило бы нас уподобиться участникам бичующегося крестного хода. Это очевидно подействовало на их воображение.
Я был уверен, что каноник достаточно осторожен, чтобы не брать с собой охранников, но уж если, то оставит их у садовой калитки. С другой стороны, он всё-таки мог приказать кому-то проверить, действительно ли девушка ждёт и не приготовлено ли какой-нибудь неожиданности.
Сильвия появилась перед самым заходом солнца и присела на лавочке в беседке. Я перед этим строго приказал, чтобы она не оглядывалась и не искала нас взглядом, так как я не был уверен, а не пошлёт ли каноник кого-нибудь за ней. Наконец солнце спряталось за огромной башней колокольни, а я сумерках увидел какую-то фигуру. Но это был не каноник. Хитрый священнишка послал одного из своих подчинённых, чтобы изучил обстановку. Мужчина издали бросил взгляд вглубь беседки, осмотрелся небрежно и явно довольный собой вернулся к калитке.
- Выпорол бы его до костей за такую разведку, - прошептал мне прямо в ухо Смертух, а я скривился, ибо из его пасти до меня донеслась характерная вонь гниющих остатков.
- Близнец, прокрадись задами и сними его, если он ждёт у ворот, - приказал я Второму.
Второй недовольно скривился, так как ему не понравилась перспектива ползти через заросли, но послушно выполнил мой приказ.
Ну и наконец появился сам каноник. Одетый в обычный плащ с кроличьим воротником и в шляпе, натянутой на самые уши. Приблизился к беседке.
- Ты тут, голубка, - заворковал он наверняка в его представлении обольстительным тоном.
- Иди же скорее, ибо хочу увидеть, что за деликатесы ты прячешь для своего козлика.
- Козлика? – буркнул Смертух с омерзением.
Из беседки доносились отголоски возни и разрываемой ткани.
- Да, душенька, сопротивляйся, сопротивляйся, - тяжело дыша сказал уважаемый священник.
- Ну, хватит, - сказал я, вылезая из кустов.
Я бросил взгляд вглубь беседки и увидел, что почтенный каноник уже придавил Сильвию телом, осыпая поцелуями её щёки, а левой рукой стараясь содрать с неё юбку. У девушки было перекошенное от отвращения лицо и перепуганные глаза. Я понимал, что она сейчас наверняка думает, а не одурачена ли она и не наблюдаем ли мы всю сцену откуда-нибудь из укрытия, считая всё прекрасной шуткой.
Я дал Смертуху знак, чтобы вошёл первым. Когда он появился на пороге, лицо Сильвии просияло в настолько счастливой улыбке, что Смертух аж остолбенел. Очевидно он не привык, чтобы его внезапное появление встречалось с безудержной радостью. Особенно прекрасным полом. Однако Смертух быстро пришёл в себя, сделал два широких шага и ударил каноника кулаком по затылку. После чего внутрь вошли и мы. Тинтарелло лежал на земле без сознания, а его глаза закатились внутрь черепа. Я осветил лампадой его лицо.
- Боже, спасибо вам, спасибо вам, - шептала Сильвия, трясясь всем телом, а Смертух сорвал плащ с каноника и закутал её. Я поднял брови, но ничего не сказал.
- Ты его не слишком стукнул? – спросил я чуть погодя.
- Мордимер, - Смертух чуть ли не обиделся. – Только тронул.
Я присел на корточки, взял своей рукой руку каноника и проверил у него пульс.
- На твоё счастье, - ответил я. – Ну хорошо, в куль его и идём.
В дверцах беседки появился Второй. У него было страшно довольная рожа.
- Чисто по горлышку, - объявил он. – Даже, как бы, не пикнул. А труп – в кусты.
- Ну и хорошо, - подытожил я.
- А она? – рявкнул Первый, указав на Сильвию движением подбородка.
Девушка сидела на лавочке и смотрела на нас погасшим взглядом.
- Так, значит, - сказала она. – За всё надо платить, да?
- Сделаю это быстро, - буркнул Смертух. – Даже не почувствуешь.
Я посмотрел на него удивлённо, ибо редко случалось, чтобы он почувствовал к кому-то такую горячую симпатию, чтоб пожелал избавить его от страха или боли.
- Никому ничего не скажу, - пообещала она без убеждения, а я улыбнулся.
- Сказала бы, - произнёс я. – Поверь мне. Всё, о чём бы тебя спрашивали, и много чего, о чём бы тебя даже не спрашивали.
- Наверняка ты прав. – Я едва слышал её голос.
- Но я обещал тебе месть, Сильвия, а сейчас ты держишь в руке лишь обещание. Между тем, я всегда соблюдаю договор. Что бы это была за месть, если бы ты не увидела, как его милость каноник горит на костре, да?
Она подняла голову.
- Тебя проведут в резиденцию Инквизиции. Мы уволили старую кухарку, поэтому ты займёшь её место. Никому не откроешь своего настоящего имени, впрочем, никто тебя о нём не будет спрашивать. Ты также не покинешь зданмя без разрешения и без сопровождения человеком, которого я назначу лично. А если мы тебя поймаем на подобной попытке, умрёшь. Поняла?
Он кивнула, а в её глазах я видел благодарность и собачью преданность.
- Ох, Мордимер, - театрально вздохнул Второй. – И его, как бы, милосердное сердечко. Камень на шею девке и в канал, ибо нас выдаст!
- Камень на шею, я сейчпм тебе могу… - Смертух повернулся к Второму и на месте близнеца, видя выражение его лица, два раза бы подумал над продолжением дискуссии на тему убийства Сильвии.
- Смеешь подвергать сомнению мои приказы? – я холодно спросил Второго. Он бросил на меня быстрый взгляд и как бы стал меньше себя.
- Нет, нет, - он быстро запротестовал, - Я только шутил. Надеюсь, никого, как бы, не обидел…
- Пока что нет, - сказал я, глядя ему прямо в глаза. – Ну ладно. – Я бросил взгляд на лежащего каноника. – Грузите эту падаль и валим.

*** Стражник, несущий факел, шёл в нескольких шагах передо мной, но каноник Тинтарелло заметил меня очень рано. Я видел, что он стоит с лицом, прижатым к решётке, а когда узнал меня, то начал выть. Не кричать, вопить или скулить. Просто выть безумным, волчьим воем. - Чего, колдун, сука, - рявкнул стражник и прошёлся дубинкой по прутьях. Тинтарелло оборвал вытьё в ползвука. – Посмотрите на него, стоит крест увидеть и уже воет… Я усмехнулся, зная, что эта потешная история наверняка скоро выйдет за ворота тюрьмы и будет сто и тысячу раз повторена на виттингенских улицах. Каноник Тинтарелло выглядел немного забавно, а немного пугающе в своей одежде. Костюм, сшитый из козлиной шкуры (Второй очень ответственно отнёсся к работе), придавал ему не столько вид исключительно мерзкого козла, сколько какой-то гнусной помеси, возникшей в результате содомитских ритуалов. Жаль только, что слёзы, пот и кровь смыли уже рисунки, которые Первый с такой забоьой нарисовал у него на лице. - Приветствую, - сказал я, приближаясь к решётке, и едва успел отскочить, поскольку каноник попытался меня оплевать. Он стоял, прижавшись лицом к решётке, а пальцами вцепился в железные прутья. Плакал от бессильной злобы. - Прихожу к вам как друг, - начал я мягким тоном, и мне снова пришлось уклониться от плевка. – Но вижу, вы не желаете душевного утешения. Что ж, - обратился я к стражнику, - отведите узника в допросную комнату. Начнём сразу. Ах, только сначала разденьте его, ибо не в этой же козлиной одежде… Я развернулся и покинул подземелье, переходя в зал, в котором мы должны были допрашивать каноника. Всё уже было правильно приготовлено, а у стола сидели Андреас Кеппель, Йохан Венцель и Генрих Вангард, что должен был исполнять роль протоколиста. Палач проверял верёвку для подвешивания, прицепленную к крюку под потолком, а его помощник нагревал на жаровне прутья и щипцы. Каноника пришлось вводить двум стражникам, ибо несмотря на хилый вид, он кидался как проклятый, орал, плевался и пытался кусаться. Что ж, это было трудно назвать достойным поведением. Однако палач тотчас очень профессионально перевязал ему запястья верёвкой и подтянул его воротом. Каноник задохнулся и умолк. Стоял теперь, натянутый как струна, лишь на кончиках пальцев, а его связанные за спиной руки были подняты почти до уровня плеч. Пока это было только очень неудобное положение, но не причиняющее боли. Я посмотрел наверх, на балкон, где, опершись на балюстраду, стояли две фигуры. Одной из них был Смертух, лицо второй было скрыто под глубоким капюшоном. Я не видел этого лица, так как не мог его рассмотреть в слабом свете. Но я был уверен, что оно наблюдает за всем в радостном напряжении, а языческая сентенция , гласящая, что «месть есть наслаждение богов», подходит к нему точь-в-точь. - Начнём, любезные братья, - сказал я. – Запиши, Генри, как положено. – Я обратился к Вангарду. – В день такой-то, года Господня и так далее, в городе Виттинген, инквизиторский суд в составе таком-то и таком-то… - Извини, Мордимер, не спеши, - буркнул Генрих. – Ты меня сбиваешь этим «таком-то и таком-то». - … приступил к допросу каноника Пьетро Тинтарелло, чья личность была без ошибки установлена и подтверждена, - закончил я небольшого перерыва. – К протоколам приобщён обвинительный акт, составленный на трёх листах, утверждённый так-то и так-то. Закончив протокольное введение, мы встали и произнесли краткую молитву, после чего я выбрался из-за стола и подошёл к канонику. - Несчастный Пьетро Тинтарелло, - сказал я. - Господь Бог Всемогущий оказал тебе милость, отдав под суд Святой Службы. Это здесь ты сможешь очистить от грехов своё сердце, а мы в смирении и с любовью позволим, чтобы ты снова возлюбил Господа. Та не хотел бы вознести вместе со мной молитву? - Я духовное лицо! Меня нельзя подвергать пыткам! Ты сгниёшь в тюрьме! – он заорал и сразу после издал стон, ибо крича, бессознательно дёрнул руками. – Тебя сожгут, - простонал он ещё в конце. - Брат Вангард, запишите, что обвиняемый не захотел вознести молитву вместе с допрашивающим и угрожал ему смертью, - сказал я. - Хочу! – снова крикнул Тинтарелло. – Всегда хочу. Отче наш… - начал он, а я дал стоящему за его спиной палачу незаметный знак. Палач слегка подтянул верёвку, но этого хватило, чтобы каноник задохнулся, закашлялся и подавился воздухом. - При попытке вознести молитву обвиняемый испытал ничем не спровоцированный приступ удушья, а святые слова не прошли у него через глотку, - продиктовал я Вангарду. - Ни беда, - улыбнулся я канонику. – Попробуем позже. Подтверждаешь ли, Пьетро Тинтарелло, что переодетым в козлиный наряд ты принимал почести сатанинского шабаша? - Отрицаю! От всей души отрицаю! - Тогда как объяснишь, что слуги Святой Службы и сопровождающий их патруль городской стражи, а также члены цеховой стражи нашли тебя в подземельях дома, принадлежащего купцу Вильдебрандту? По свидетельству, подтверждённому показаниями и подписями, ты сидел на обтянутом красной тканью троне с козлиным черепом в руках. На стенах были надписи «Сатана, Сатана, Сатана». У твоих ног были найдены кости, которые опытные лекари идентифицировали как кости младенцев обоих полов. На полу людской кровью были нарисованы еретические пентаграммы… - Не знаю! – крикнул он. – Это та девка! Та распутная девка! Ничего не помню! - Пьетро, - я легко опёрся рукой о его плечо. – Пойми меня правильно, я здесь, чтобы помочь тебе. Чтобы мы вместе могли всё выяснить, и если нужно, опровергнуть эти гнусные обвинения. Может кто-то, видя твоё священное воодушевление, желает тебя погубить в людских глазах? Но не бойся, ибо ручаюсь, что если на тебе нет вины, ты выйдешь отсюда с высокоподнятой головой. Ведь Писание гласит: итак охваченные страхом Божьим убеждаем мы людей, Богу же в нас всё открыто . – Я взял его лицо в свои руки. – Поверьте мне, отче каноник, я здесь лишь затем, чтобы служить вам как можно смиреннее. Признаю, что между нами некогда существовали разногласия, но сейчас это всё уже прошлое. Молю вас на коленях, господин Тинтарелло, дайте вам помочь, боремся же вместе с Сатаной! Я смотрел ему прямо в глаза и увидел, что в его взгляде что-то дало трещину. Он зарыдал. - Я ничего не знаю, - простонал он. – Я был в саду, а потом ничего не помню. - Расскажите всё по порядку, Пьетро. Мы будем вас терпеливо слушать. Отпусти-ка верёвку, - приказал я палачу. – Пусть отче каноник встанет поудобнее. - Прости, Мордимер, но мы не можем этого сделать, - резко произнёс Кеппель. – Закон гласит ясно, что и как нам следует делать и в каком порядке. Я предпочёл бы, чтобы ты придерживался процедур. Я бессильно пожал плечами. - Простите, отче. Бюрократия. Пожалуйста, говорите. - Эта потаскуха назначила мне свидание после захода солнца. В саду храма Меча Христова, - быстро сказал он. – Я оказался с ней в беседке, а потом… потому уже ничего не помню. - Кем была эта женщина? - Н-не знаю… - Пьетро, только правда может тебя спасти. Не лги пред лицом Господа Нашего Иисуса Христа. – Я показал ему изображение Иисуса, Сходящего с Креста, которое занимало почётное место на стене за столом, за которым сидели инквизиторы. – Он смотрит на тебя. - Это была её сестра. – Он опустил взгляд. – Сестра девчонки Гудольф… - Эмма Гудольф, обвинённая в колдовстве, ересь и множестве других меньших преступлениях, умерла после двух допросов, - сухо объяснил Кеппель. - Если кто приходит к вам, принося ересь, не принимайте того в доме и не приветствуйте его. Ибо кто его приветствует, становится соучастником его злых деяний , - процитировал я слова Писания. – Зачем ты встречался с сестрой ведьмы, Пеьетро? Чтобы прелюбодействовать с ней под сенью храмового креста? - Я не подумал, что это в сени… - запнулся он. – Вожделение меня ослепило. – Он вдруг расплакался, и слёзы текли ручьём по его перекошенному лицу. – Но я только в этом виновен, клянусь Господом! И только в мыслях, ибо я даже не успел согрешить деянием! Я отвернулся, и мы обменялись с Кеппелем весёлыми улыбками. - Запишите, что обвиняемый признался в занятии прелюбодеянием с женщиной, происходящей из семьи ведьм, - сказал я. - Я рад, Пьетро, что мы отбираем тебя у Сатаны. Помни, брат, сам святой Иоанн сказал: Не знаю большей радости кроме той, когда слышу, что дети мои поступают согласно с истиной . Чем охотнее ты делишься с нами правдой, тем сильнее отдаляешься от того, кто есть отцом всей лжи. - Я принесу покаяние, - простонал он. – Буду поститься, ходить во власянице, хлестать себя бичом. - Ты грешил, Пьетро? - Грешил, грешил, но хочу искупить вину… - Разве это не ты, Пьетро, сказал, допрашивая Эмму Гудольф, что плата за грех - смерть , так к месту цитируя слова святого Павла? - Я? - Пьетро, мой лучший друг, - сказал я. – Прежде чем дойдём до покаяния, есть ещё время исповедаться и раскаяться. Расскажи нам о шабаше. - Ничего не знаюююю! Поверь мне, не знаю, не знаю, не знаю… - Дорогой Пьетро. – Я отступил от него на два шага, а мой голос стал холодным и твёрдым. – Позволь, я объясню тебе действие инструментов. - Нет, пожалуйста! – зарыдал он. – Не оставляй меня! - Я прямо около тебя, Пьетро, - произнёс я, делая голос теплее. – Я к твоим услугам, когда бы ты меня не позвал. Расскажи нам о шабаше… - Неее знаююю! – он расплакался так жалостно, что никто не подумал бы, что перед ним кат, который приказал замучить десятки подсудимых. Он был одним из тех, кому причинение мук другим людям даётся так же легко, как плевок. Зато сами они нежны, будто хрупкий винийский хрусталь, который даже при лёгком ударе отзывается плачущим отзвуком рвущегося сердца. - Мой дорогой Пьетро. Достаточно лишь потянуть за другой конец верёвки, чтобы твои связанные за спиной руки начали выгибаться к голове. Всё выше и выше. Наконец, суставы вывернутся, кости треснут и сухожилия порвутся. Твои руки окажутся параллельно голове, что причинит тебе невыносимую боль. Под грудной клеткой образуется глубокая впадина, в которую голова войдёт, а все рёбра, кости, суставы и сухожилия выступят так, что их можно будет пересчитать. Умелый палач может растянуть тело таким образом, что через него будет просвечивать пламя свечи. Я прервался на минутку, чтобы посмотреть, производят ли мои слова впечатление на обвиняемого, и с удовлетворением убедился, что произвели. В конце концов, не раз, не два и не десять я сам приказывал применять эту пытку, поэтому мог детально узнать эффекты её действия. - Из применяемых на допросе это простая пытка, но простота в этом случае не противоречит действенности, - добавил я. Я подошёл к палачу у жаровни, где ровно уложенными лежали инструменты, не требующие нагревания. Поднял две железные пластины, соединённые винтами и усаженные изнутри толстыми, заострёнными выступами. Я приблизился к канонику, который с ужасом наблюдал за мной. - Вот это железные сапоги, - объяснил я. – Их накладывают на голень и икры, а потом закручивают винты. Помещённые внутри острые выступы размозжат кости твоих ног, разорвут мышцы и тело. После завинчивания палач может обстучать сапоги молотком, дабы усилить боль, разогреть на жаровне или вбить между металлом и телом заострённые клинья. - Умоляю, - прошептал он. - Это я тебя умоляю, Пьетро. Не позволь нам воспользоваться этими инструментами. - Я невиновен! Ох, любезные мои, как много раз я слышал эти горячие и полные отчаяния уверения. Но на этот раз, даже если бы хотел, я не мог к ним прислушаться. - Дорогие братья, - обратился я к инквизиторам. – Это по воле вашей или неволей? - По воле, - ответил за всех Кеппель, и я тогда дал знак палачу. Кат дёрнул конец верёвки, и связанные сзади руки каноники резко пошли вверх, на уровень головы. Тинтарелло завыл так, что заглушил хруст выламываемых суставов. Палач подошёл и приложил к обнажённому боку каноника горящий смоляной факел. Держал его достаточно долго, чтобы тело зашипело в пламени и покрылось чёрным, потрескавшимся налётом. Потом он отступил и несколько ослабил верёвку. Каноник теперь уже мог стоять всеми ступнями, а руки вернулись в естественное положение. Он перестал выть, голова его упала на грудь, и он лишь отчаянно плакал. Лицо его было покрыто потом, слизью и кровью из прокушенных губ и языка. Я погладил его по голове. - Не позволяй причинять тебе боль, Пьетро, - прошептал я. - Бог Всемогущий создал себе святыню из наших тел, и нельзя нам уничтожать эту святыню. Отдайся воле Божьей, друг. Очистись в потоке веры и истины. Позволь, я окроплю тебя иссопом и омою , дабы душа твоя выбелилась чище снега. - Я-я любл-ююю Бога-ааа, - заплакал он мне в плечо. - Так помоги нам, Пьетро. Мы не справимся без твоей веры, доверия и любви. Расскажи нам всё, дружище, чтобы мы ещё сегодня могли вместе произнести искреннюю благодарственную молитву, вознося наши сердца Господу. - Я-я ведь могу при-знаться во в-всём, но это не будет п-правдой… - Пьетро, разве не ты, проводя допрос Эммы Гудольф, сказал, что: кто признаёт вину, тот виновен, ибо человек правый до конца выдержит даже самые суровые пытки, любя Господа и отвергая фальшивые обвинения? - Уже не помню-ююю… - Не помнишь или не хочешь помнить, Пьетро? Расскажи нам, пожалуйста, о шабаше. Почему он проходил здесь в городе, а не на Жабьем пике? - Бабьем пике, - всхлипнул он. - Верю, ты лучше меня знаешь места шабашей, - признал я мягко. – Запишите, брат, - обратился я к Вангарду, - обвиняемый раскрыл, где совершаются шабаши. - Я не знаю гдеее! Отпустите меня, я ничего не знаююю… Я дал знак палачу, и крики каноника сменились протяжным воем. Кат снова приблизился с факелом в руке и приставил его к подмышке обвиняемого. - Расскажи нам о шабаше, Пьетро, - прошептал я канонику прямо в ухо, а когда палач отошёл и отпустил верёвку, повторил: - Шабаш, Пьетро, шабаш. Как часто ты принимал в нём участие? Он посмотрел на меня, и в его глазах был парализующий страх, боль и непонимание. - Не помню, - произнёс он с отчаянием. – Не помню, как часто. - Ты вспомнишь. – Я ласково возложил руку на его измазанную кровью щёку. – Всё вспомнишь…

Эпилог Дверь грохнула о стену, и я резко обернулся. Увидел, что на пороге стоит молодой, плечистый священник. За ним толпилось несколько вооружённых людей. - Мордимер Маддердин? Инквизитор? – сурово спросил он, но я был уверен, что ответ он прекрасно знает. Я медленно кивнул. - Вы арестованы, - произнёс он. - И по приказу Его Святейшества, Святого Отца Павла XIII, вы должны быть немедленно перевезены в Апостольскую Столицу. Там будете заключены в Замок Ангелов и допрошены. Там же будете ожидать приговора. - В чём я обвиняюсь? – спросил я спокойно, ибо, в конце концов, именно такого хода дела можно было ожидать. Он посмотрел мне прямо в глаза и злорадно усмехнулся. - В заговоре, потворствовании ереси, даче ложных показаний, подделке официальных документов, в заточении и пытках иерархов церкви без форменных и законных оснований, прелюбодеянии, содомии, поклонении Сатане… И в чём ещё только захочешь, ибо за одно то, что я упомянул, вас надо сжечь не раз, а сто раз. Он был очень уверен в себе и очень нагл. Я мог его убить. И его, и этих комичных стражников за порогом двери, которые встали таким образом, что, во-первых, даже не смогли бы эффективно применить оружие, а во-вторых, мешали бы друг другу. С минуту я даже лениво раздумывал, не засадить ли дерзкому священнику нож под рёбра. Я бы охотно увидел выражение изумления на его лице и охотно бы смотрел в его глаза, пока из них уходила бы жизнь. Но я повёл себя так, как веками ведёт себя едва ли не каждый несправедливо обвинённый. Я послушно вытянул руки и дал сковать себя кандалами. Верил ли я, что после допроса в Замке Ангелов Папа велит снять с меня обвинения и отпустить на свободу? Что у меня останется возвращённая лицензия? Хорошая шутка! Конечно, я ни во что это не верил. У меня была несмелая и необыкновенно слабая надежда, что может благодаря какому-нибудь счастливому стечению обстоятельств, мне удастся сохранить жизнь. Может я тихо и несмело рассчитывал на вмешательство моего Ангела-хранителя, о котором думал, что он считал меня полезным орудием? Но я также знал, что Ангелы помогают сильным, а их мысли парят в пространстве, недоступном обычному смертному. Я не убегал только по одной причине. Сделав это, я бы признался в совершении ошибки. Между тем, я поступал так, как подсказывали мне святые основы веры, а может скорее так, как я понимал их моим скудным умом.

***
Они должны были осознавать мои способности и подумать, а не подтолкнёт ли меня отчаяние к внезапным действиям. В связи с чем, я сидел в седле со связанными за спиной руками. Ноги мне обвязали ещё одной верёвкой, которая проходила под лошадиным животом, как подпруга. Что ж, если бы конь понёс, я попал бы в трудное положение, но двое стражников всё время ехало рядом со мной. Один из них даже держал поводья моей лошади. Из разговоров я понял, что мы остановимся в местности Лутцинген , откуда собирались направиться напрямик лесной дорогой. Но к вечеру ситуация осложнилась. Священник (представился как Ансельмо де Торрес и Гонада, и если это было имя, под которым он появился на свет, то я был епископом) вдруг сдержал коня и начал нервно обыскивать арманы плаща и кафтана, а потом даже вьюки.
- Я должен вернуться в Виттинген, - произнёс он взбешённым тоном и посмотрел так, будто именно меня винил в том, что он оставил в городе документы.
- Вы двое, - указал он на стражников, едущих стремя в стремя со мной. – Остановитесь здесь на поляне и ждите. Ни под каким видом, - он сурово посмотрел, - вам нельзя развязывать узника. Снимите его с лошади, но потом свяжите ему ноги обратно. Понятно?
Он развернул коня, кивнул двоим оставшимся приближённым, и они галопом уехали в сторону Виттингена. Тем временем, мои охранники развязали верёвку под лошадиным животом, а снятие меня с седла состояло в том, что один из них дёрнул меня за одежду и сбросил на землю. Я свалился во весь рост, и в плече у меня что-то неприятно хрустнуло. Они сразу же посадили меня под деревом и тщательно спутали меня в стопах. И только потом занялись разжиганием костра, вынули из вьюков мясо, сыр и пиво. Если думаете, любезные мои, что вашему покорному слуге была предложены еда, то глубоко ошибаетесь.
Наконец, когда они уже нажрались, я заметил, что начинают поглядывать на меня с любопытством мальчишек, которые нашли особенно интересного червяка и пока ещё неуверенны, что с ним надо бы сделать.
- Смотри, такая еретическая падаль тут лежит, а мы ничего. – Один из оружных помешал палкой в углях костра. Его приятель засмеялся.
- Может поджарить его? – спросил он тихо.
- Отец Ансельмо рассердится, - буркнул первый и вытащил палку, всматриваясь в светящийся красным конец.
- Ты только ткни его, инквизитора, так его мать, - уговаривал второй.
Оружный поднялся от костра и приблизился ко мне, держа палку в вытянутой руке. Я спокойно лежал, наблюдая за ним из-под почти закрытых век. Светящийся красным конец затанцевал перед моими глазами. И тогда я отдёрнул голову в бок, одним прыжком вскочил на ноги и врезал напавшему лбом прямо в грудь. Он упал, а я с разгону свалился на него. Я уже немногое мог сделать, имея связанные за спиной руки, но ещё ударил его головой в лицо. Услышал хруст кости и почувствовал, как его кровь заливает мне рот.
- Твою ж, - крикнул другой стражник, и я краем глаза увидел, что он поднимает меч, чтобы ударить им меня по черепу.
Я уверен, что он попал бы плашмя, так, чтобы только оглушить, потому что его не погладили бы по голове за убийство человека, которого везут на суд к самому Святому Отцу. Однако прежде чем меч смог упасть, я услышал свист и увидел большую стрелу, втыкающуюся прямо в грудь нападавшего. Он с хрипом втянул воздух в грудь, а на его кафтане расцвело багряное пятно. Он повернулся вокруг себя, сделал два шага и упал лицом прямо в огонь. Вокруг рассыпались искры.
Я обернулся в сторону, откуда прилетел снаряд, и увидел, что из-за деревьев выходит лвое арбалетчиков и огромный человек в чёрной рясе с капюшоном, покрывающем голову. Я зажмурил глаза, поскольку его фигура показалась мне знакомой. А когда он приблизился так, что оказался в кругу отбрасываемого костром света, я уже знал, что это именно он.
- Мариус ванн Бёэнвальд, - сказал я вслух. – Это истинная радость видеть тебя в этих обстоятельствах.
Он откинул капюшон, и я увидел его лицо. Белое, одутловатое и огромное, как полная луна. С тремя вываленными на воротник кафтана подбородками. Он добродушно рассмеялся, но его добрый смех и добрый вид мог обмануть всех, но не меня. Мариус ванн Бёэнвальд, а скорее человек, которого я знал под этим именем, ибо он был инкивизитором, служащем самом секретном, внутреннем круге Инквизиции. Я не хотел даже думать, чем он занимается, но имел некоторое представление о его необыкновенных способностях и возможностях. Впрочем, она когда-то спас мне жизнь. И тогда же предупредил, что мы ещё встретимся.
- Почти всегда, как тебя вижу, Мордимер, ты спутан подобно волу. – Он хлопнул в ладоши, будто мой вид сильно его развеселил. – Займитесь им, - приказал он своим людям. - И вытащите тело из огня, ибо воняет.
Они разрезали узлы на моих ногах и руках, а я встал, массируя опухшие запястья. Оглушённый мной стражник тяжело вскарабкивался с земли и что-то стонал про себя. Один из людей Мариуса встал за ним, дёрнул его за волосы и перерезал ему горло. Потом без слов вытер лезвие о кафтан убитого и спрятал нож в ножны.
- А где отец Ансельмо? – заговорил Мариус, присаживаясь у костра и протягивая руки к огню. – Возвращайтесь к лошадям, - приказал он людям, и они ушли, и исчезли в темноте леса.
- Ему пришлось вернуться за бумагами в Виттинген, - объяснил я.
- Неразбериха, - фыркнул он. – Эх, эти отцы. Подождём его, Мордимер, да?
- Как пожелаешь, - ответил я вежливо.
Я не представлял, почему он появился и чего от меня хочет. Прибыл ли он спасти меня, или же собирался поставить меня перед судом внутреннего круга? Если второе, я мог лишь сожалеть, что не решился на схватку с людьми священника и побег. Хотя Мариус ван Бёэнвальд и так настиг бы меня, как только бы захотел.
Стражники до этого выхлестали всё пиво, но я обыскал тела и у одного нашёл бурдюк. Я откупорил его понюхал содержимое.
- Горилка, - вздохнул я. – Лучше это, чем ничего. – Я протянул руку Мариусу, но он лишь покрутил головой, отказываясь.
Я же солидно глотнул. Горилка была исключительно крепкой и исключительной вонючей, но приятно разогревала тело изнутри. Я сразу как-то повеселел, хотя по-прежнему не знал, как долго ещё поживу и не будет ли случаем завтра или послезавтра моей единственной мечтой быстрая смерть.
- Ты видишь иногда Эню? – спросил я, поскольку светловолосая убийца, с которой я провёл несколько чудесных дней и ночей, крепко врезалась мне в память.
- Неплохую неразбериху ты устроил в Виттингене, Мордимер, - сказал он, даже не пытаясь притворяться, что собирается отвечать на мой вопрос.
- Осмелюсь заметить, что я скорее старался навести там порядок, - сказал я.
- Слова, слова, слова, - пробурчал он. – Каноник Тинтарелло в роли главы шабаша и приверженца Дьявола, а также его приближённые как участники того же шабаша, не всем понравились. Скажу больше: некоторые посчитали это просто оскорблением. Однако я восхищаюсь твоим чувством юмора.
Я улыбнулся собственным мыслям, потому что мне вспомнилось выражение лица каноника, когда он пришёл в себя в камере, одетый лишь в козлиный наряд. Я также помню, как он умирал в огне, громко благодаря Святую Службу за то, что наставили с неверных путей его жизни. Я мог догадываться, что ванн Боёэнвальд знал, что это я был режиссером интересного спектакля под названием «Падение и смерть каноника Тинтарелло». Но ничего доказать мне было нельзя. Тем более, что Смертуха и близнецов я отправил подальше от Виттингена исходя как из их, так и собственной безопасности.
- Он признался во всё, - ответил я. – И перед смертью искренне сожалел о грехах.
- Если допрашивающий захочет, то допрашиваемый признается даже в том, что он зелёный осёл в оранжевых крапинках, - произнёс Мариус, смешно кривя лицо. – От кого я мог слышать эту такую прелестную шутку, а, Мордимер?
Я долго в молчании на него смотрел и вдруг осознал, что он цитирует мои собственные слова, сказанные во время знаменитого вечера в Биарриц. Откуда, Господи, он мог знать, что тогда происходило? Или я находился под настолько плотным контролем и наблюдением внутреннего круга Инквизиции? А если так, то по какой причине?
- Неважно. – Он махнул рукой. – Ты знаешь, что должно было произойти в Виттингене, Мордимер? Должна была родится новая инквизиция. Подчиняющаяся только Святому Отцу и руководимая нашим другом, каноником Тинтарелло. Виттинген был всего лишь первым шагом, и я знаю, какие города должны были стать следующими…
- Это безумная мысль, - охнул я, стараясь охватить огромное количество осложнений, возникающих из того, что я только что услышал.
- О да, безумная, - подтвердил он. – Неимоверно безумная. Отбросить Святую Службу будто поношенное тряпьё? Отстранить самых верных слуг веры? Заменить профессионализм дилетантским энтузиазмом, а вместо контролируемого огня понести катаклизм пожаров, в которых должен был закалиться новый клинок? Клинок, который рано или поздно, а скорее рано, обернулся бы против тех, кто является… Вот именно, кем являются, Мордимер?
- Слугами Божьими, молотом ведьм, мечом в руке Ангелов, - ответил я бессознательно, даже не задумываясь над тем, что говорю.
- Именно. Так что ты совершенно прав, Мордимер. Это была абсолютно безумная мысль. Он вдруг посмотрел на меня и рассмеялся.
- Не подумай только, что ты изменил ход истории. Ты сохранил мир, ну, может лучше сказать, относительный мир, Виттинген, но судьба этого безумия была давно предрешена. Мы, смиренные слуги Божьи, ведь не предъявляем прав на изменение мира, и лишь жаждем служить нашей святой вере, а также закону и справедливости, так, как мы… - Он посмотрел на меня и стал ждать, пока я закончу предложение.
- … понимаем их нашими скудными умами, - прошептал я.
Он покивал, соглашаясь с моими словами. Мы долго молчали, и сотни мыслей вертелись в моей голове.
- Ах, ещё одно, - заговорил он, наконец. – Ты конечно хотел бы знать, Мордимер, что с тобой будет?
- Пойдём по пивку и к девкам? – Я очнулся от ступора, в который меня ввели его предыдущие слова. Я улыбнулся нахально, ибо мне уже было всё равно.
- Как я говорил, мне нравится твоё чувство юмора, - произнёс он после паузы. – Но тебе надо следить, чтобы через какое-то время оно не стало обременительным, - он глубоко вздохнул. – С тебя снимут обвинения и наказание, а твоя лицензия будет возвращена.
- Ха, - сказал я, поскольку ничего другого мне в голову не пришло. – Спасибо, Мариус.
- Твой долг мне опасно растёт, произнёс он шутливым тоном, но прекрасно осознавал, что рано или поздно ванн Бёэнвальд предъявит мне счёт.
И тут мы услышали шум разговора и лошадиное ржанье. Стоящие неподалёку лошади мёртвых стражников харжали в ответ. В круге света появился отец Ансельмо и его двое солдат. Он быстрым взглядом охватил ситуацию и крикнул: «К оружию!». Но прежде чем его люди соскочили с сёдел, пропели стрелы, и оба свалились на землю с древками, торчащими из груди. Оба же умерли так быстро, что не успели охнуть. Мариус медленно поднялся от огня и подошёл к ошеломлённому священнику.
- Сойдите с седла, - приказал он спокойно.
Ансельмо, бледный как смерть, соскочил на землю. Ван Бёэнвальд вытащил из-за пазухи какой-то документ и подсунул тому под нос.
- Читайте, - произнёс он. – Чтобы вы знали, кто я.
Священник приблизился к костру, чтобы иметь больше света, и пробежал глазами по тексту. Даже в розоватом отблеске пламени я увидел, что его лицо становится ещё бледнее. Хотя минуту назад подобная метаморфоза мне казалась уже невозможной. Он аккуратно сложил лист и отдал его Мариусу со склонённой головой. Я видел, что у него дрожат руки.
- Какие у вас для меня поручения? – спросил он слабым голосом.
- Покажите мне ваши приказы.
Священник залез за пазуху и вынул сложенные вчетверо листы.
- Это точно всё? – спросил Мариус.
Видя подтверждающий жест священника, он улыбнулся, разорвал документы и остатки бросил в огонь. Смотрел на них так долго, пока всё не превратилось в пепел.
- Можешь возвращаться в Виттинген, отче, - равнодушно приказал он. – Там предашь себя в распоряжение местного отдела Инквизиции.
Ансельмо громко сглотнул слюну, казалось, что хочет что-то сказать, но потом лишь низко поклонился, развернулся и сел на лошадь. Через минуту пропал в темноте.
- Ты смог разорвать документы из Апостольской Столицы? – спросил я так тихо, что мне казалось, будто едва слышу свой голос. – Приказы самого Святого Отца?
- Святого Отца? – Он бросил на меня взгляд. – Какого?
Я посмотрел на него, пытаясь понять, в своём ли он уме. Впрочем, уже при предыдущей встрече у меня были насчёт этого сомнения. Которых – ясное дело – я не выражал, потому что опасно, любезные мои, сомневаться во вменяемости человека, имеющего власть над вашей судьбой.
Его Святейшество Павел XIII погиб от несчастного случая на охоте, - объяснил грустным тоном Мариус. – Боже, дай вечное избавление его душе.
Я машинально перекрестился.
- И большинство декретов было немедленно отменено преемником Святого Отца на троне Столицы Христовой, нашим новым Папой, Его Святейшеством Павлом XIV. Боже, храни его.
Я снова перекрестился, а в голове у меня была пустота.
- Когда это случилось? – спросил я слабым голосом.
- Святой Отец Павел XIII погиб неделю назад, а вчера конклав принял решение об избрании преемника…
- Вчера, - перебил я его. – И ты знаешь, что произошло вчера в Апостольской Столице? Это какая-то… шутка, Мариус?
Я знал, что курьеру, мчащемуся на перекладных лошадях из Хеза в Апостольскую Столицу, требуется две недели, чтобы достигнуть цели. И то только тогда, если не случиться ничего неожиданного, а погода будет хорошей. Так откуда Мариус ван Бёэнвальд мог знать, что произошло при папском дворе? Ответ был угрожающе прост. Очевидно, ему сообщили Ангелы, для которых время и пространство не имели никакого значения. А кому подчиняется внутренний круг Инквизиции? Конечно не Его Преосвященству епископу Хез-хезрона, так как другие инквизиторы. До сих пор я думал, что власть над внутренней Инквизицией принадлежит Папе. Но сейчас меня осенила мысль, что им руководят (тем или иным способом) сами Ангелы, отдавая приказы людям покроя Мариуса! Могло ли быть таким приказом подстроить несчастный случай на охоте? Убить человека, осмелившегося подумать о возможности заменить Святую Службу?
- Ты хочешь о чём-нибудь спросить, Мордимер? – заговорил ван Бёэнвальд мягким тоном.
- Нет, - быстро ответил я. – Но я искренне благодарен, что ты предоставил мне такую возможность, Мариус.
Он смотрел на меня и снисходительно улыбался. Положил мне руку на плечо.
- Но я всё-таки отвечу на твой вопрос, дружище, несмотря на то, что ты его не задал. А знаешь почему?
Я отрицательно покрутил головой.
- Потому что, как в твоём, так и в моём сердце горит огонь истинной веры, Мордимер, - ответил он. - И именно он позволяет нам совершать дела, которые в ином случае были бы преступлением.
Он улыбнулся, после чего потрепал меня легко, чуть ли не заботливо, по щеке. Развернулся и ушёл тяжёлым шагом по направлению к людям, что ждали его у лошадей.